Андрей Северский – Синдром Ориона (страница 10)

За стеклом появился Ким Орсо.

На связь он казался старше: голос добавлял ему усталость, которой лицо почти не показывало. Командир был невысок, широк в плечах и носил форму без знаков наград. Он встал рядом с операторами, прочитал условия задачи и выключил обе кнопки.

— Веден прав, — сказал он. — Тест составлен людьми, которые никогда не закрывали Свод.

— Вы закрывали? — спросил Илья.

— Три. Один успели эвакуировать.

— А два других?

— Нет.

Орсо не отвёл взгляд. В этом коротком ответе не было ни просьбы о понимании, ни привычной командирской брони.

— Предварительный расчёт готов, — сообщила Мара.

На центральном экране появилась сетка из ста точек. Девяносто одна светилась ровно, пять мерцали, четыре оставались чёрными.

ИНДЕКС НЕПРЕРЫВНОСТИ: 91/100. ДОВЕРИТЕЛЬНЫЙ ИНТЕРВАЛ: 89–93.

Илья ожидал удара. Цифра оказалась слишком аккуратной, чтобы вместить голос Аси, и потому почти ничего не вызвала.

— Девять процентов меня умерло?

— Нет, — резко сказала Мара. — Это самая опасная трактовка. Индекс не измеряет количество личности, ценность человека или право принимать решения. Он показывает долю проверенных автобиографических связей, которые доступны и согласуются между повторными пробами.

— Тогда почему шкала от ста до нуля?

— Потому что Институт хотел число для сортировки пациентов.

— А вы?

— Я хочу карту. Число нужно флоту, чтобы назначать ограничения.

Орсо вошёл в зал через боковой шлюз.

— Ограниченный инженерный допуск сохраняется выше восьмидесяти пяти, если нет провалов в профессиональных процедурах, — сказал он. — Ниже — только под наблюдением. Это правило писали до вашего случая.

— На скольких людях?

— На двадцати семи подтверждённых носителях.

— Сколько из них дошли до нуля?

Мара ответила раньше командира:

— Четверо. Ещё девять пропали у К-17 и соседних объектов. Институт не считает их исход известным.

— Флот считает? — спросил Илья.

— Флот считает их потенциально активными узлами заражения, — сказал Орсо. — Не погибшими и не живыми. Это неприятная формулировка, но она не врёт.

Дверь операторской открылась. Дежурный передал Орсо терминал. Командир прочитал сообщение и протянул экран Маре.

— Ваш независимый архивный специалист прибыл в удалённую приёмную.

— Ная? — Илья поднялся.

— Ей разрешена связь через санитарный контур и доступ к обезличенной части вашего теста, — сказал Орсо. — Не к данным К-17. Не к внутренним системам крейсера. Любая попытка копирования закроет канал.

— Она знает условия?

— Она исправила в них три ошибки и добавила ответственность флота за случайное раскрытие данных. Мой юрист всё ещё злится.

На стене появилось лицо Наи. Она сидела в тесной кабине приёмной на гражданской станции; за плечом висела жёлтая аварийная маска. Волосы она собрала наспех, под глазами лежали тени.

— Ты спала? — спросил Илья.

— Отличное начало консультации. Ты заражён неизвестной штукой, тебя увезли на чёрный крейсер, а дисциплину сна нарушила я.

— Значит, нет.

— Четыре часа. Покажите карту.

Мара вывела результаты без медицинских полей. Ная молча изучала узлы, увеличивала отдельные вопросы, сопоставляла время ответов. На снимке Аси задержалась, но ничего не спросила.

— Девяносто один — это агрегат, — сказала она. — Где граф зависимостей?

Оператор за стеклом поднял брови.

— Такой граф требует интерпретации специалиста.

— Я специалист по архивным моделям. Если вы удалили персональные поля, покажите структуру.

Мара открыла второй слой. На экране развернулась сеть эпизодов: семья, работа, обучение, места, сенсорные признаки, решения. Чёрные участки образовывали не круги вокруг дат, а вытянутые разрезы через разные годы.

Ная быстро нашла общий признак.

— Все четыре провала связаны с построением замкнутого пространства. Голос мамы сюда не подходит.

— Подходит через ритм, — ответила Мара. — У слухового образа была пространственная привязка: Илья лучше вспоминал голос по отражению от помещения, чем напрямую. Контур мог использовать схему эха как модель границы.

Илья вспомнил, как Ася звала его из соседнего отсека. Он всегда понимал, где она, ещё до слов.

— Значит, болезнь взяла не её голос, — сказал он. — Она взяла мою способность находить Асю по голосу. А вместе с ней исчез сам звук.

— Вероятно, — сказала Мара. — Это можно проверить только косвенно.

Ная откинулась на спинку кресла.

— Пап, перечисли всё, что помнишь обо мне.

— Это займёт долго.

— Не перечисляй. Я хочу понять, собираетесь ли вы сделать это следующим тестом.

Оператор открыл было рот, но Мара остановила его жестом.

— Мы предложили семейное интервью, — сказала она. — Только с согласия обоих.

— Нет.

Ная произнесла это спокойно, и Илья почувствовал первое, почти постыдное разочарование.

— Почему?

— Потому что я не буду сдавать экзамен на правильную дочь каждый раз, когда ты что-то потеряешь. И не стану хранилищем твоей биографии.

— Я не просил.

— Пока нет. Но вся система уже подталкивает. Врачи будут спрашивать меня, какой ты был. Флот — можно ли доверять твоим решениям. Ты — что забыл. Если я соглашусь отвечать за восстановление, любое расхождение превратится в выбор: соврать тебе ради спокойствия или отнять ещё один кусок прошлого.

Илья хотел возразить, что речь всего лишь о данных. Но перед ним была семнадцатилетняя дочь, которой взрослые предлагали стать резервной копией отца, не называя это обязанностью.

— Ты права, — сказал он.

— Не соглашайся так быстро. Я приготовила ещё неприятное.