Андрей Северский – Осколки «Галилея» (страница 14)

— Какую?

На этот раз пакет пришёл с происхождением: четыре независимых положения, три цепочки времени и отрицательный результат поиска источника в каталоге.

— Мы только что использовали слабую секцию как помеху, — сказал Арсен. — А она, возможно, является частью прибора.

Глава 6. Не аварийный рисунок

Арсен запретил менять орбиты так, словно на каждой секции у него лежал собственный ключ.

Ключей у него не было. Были четыре положения с разной точностью, три шкалы времени и импульс, который возникал каждые девять целых четыре десятых секунды. Этого хватило, чтобы Саранов потребовал объяснений, Ника отказалась замораживать манёвр без срока, а Чжоу сообщила, сколько ксенона потеряет «Вектор», если отменит уже подготовленную коррекцию.

— Семнадцать минут, — сказал Арсен. — Потом либо сниму запрет, либо дам каждому новую траекторию и цену.

— Вы не можете дать траекторию, — заметила Лена.

— Поэтому вы здесь.

На общем экране он оставил не красивую схему, а таблицу. «Ферма», «Сад», «Ковчег» и «Маяк» образовывали вытянутый четырёхугольник. Командная секция и «Вектор» лежали чуть в стороне. Седьмая отметка отсутствовала. Если соединить точки в порядке номеров модулей, получалась бессмыслица. Если разложить расстояния по направлению внешнего импульса, интервалы почти совпадали.

Почти — это слово Саранов заметил сразу.

— Расхождение одиннадцать процентов.

— По текущим положениям, — ответил Арсен. — После раскрытия прошло больше суток. Они уже ушли от расчётных узлов.

— Каких расчётных?

Арсен увеличил сырые данные. На шкале появились моменты срабатывания пироболтов и первые подтверждённые доплеровские скорости.

— Если отмотать движение назад, интервалы сходятся до двух целых одной десятой процента. Это слишком хорошо для аварийного разлёта и слишком плохо для штатного строя корабля.

— У вас нет исходного положения «Линзы», — сказала Юна.

— Есть граница. Она отделилась последней, и её малый импульс зарегистрировали две секции. Я не знаю, где она сейчас, но знаю, где она должна была оказаться через первые сорок секунд.

На схеме возникла полупрозрачная область ниже плоскости разлёта. Она замкнула рисунок: не кольцо и не веер, а три пары баз разной длины, направленные на одну пустую область неба.

Лена смотрела на расстояния и чувствовала узнавание раньше, чем могла назвать его. Так бывало с деформацией фермы: глаз уже видел нагрузку, а расчёт ещё не успевал доказать.

— Это не один интерферометр, — сказала она. — Короткая база ловит целую фазу. Средняя снимает неоднозначность. Длинная даёт разрешение.

Арсен кивнул.

— Именно. Если внешний импульс — маяк, три масштаба позволяют не потерять номер периода.

— Нейтрино нельзя отражать корпусом как свет, — сказал Максим.

Он говорил с койки, прислонившись затылком к сложенному ремню. Платонов разрешил ему работать только десять минут из каждого получаса, и Максим тратил их без остатка.

— Корпусом нельзя, — ответил Арсен. — Но каждая секция несёт синхронизированный детектор. Мы складываем не лучи, а времена событий. «Интерферометр» здесь удобное старое слово.

— Удобные старые слова обычно скрывают новый счёт, — сказала Ника. — Что вы хотите от «Сада»?

— Пока ничего. Не выполнять коррекцию девять минут.

— Уже было семнадцать.

— Восемь прошли.

Ника не ответила, но значок запланированного манёвра остался жёлтым, не красным.

Лена запросила у Арсена обратную модель. Он прислал алгоритм и отдельно — допущения. Два детектора считались исправными без калибровки, масса «Линзы» была взята по проекту, момент её импульса — с погрешностью в четыре десятых секунды. Любого из этих допущений хватало, чтобы случайный рисунок стал рассчитанным.

Она удалила «Линзу» из модели. Три масштаба распались, но направление сохранилось. Удалила «Ковчег» — соотношение длин осталось. Переставила времена в пределах ошибок — узлы расплылись, однако не превратились в веер.

— Нужна нулевая гипотеза, — сказала она. — Не доказывать, что рисунок похож на прибор. Посчитать, как часто обычное аварийное раскрытие даёт такую базу.

— Я уже считаю.

— По каким авариям?

Арсен замолчал.

Лена открыла цифровой макет «Галилея». В штатной библиотеке оставались сценарии разрушения: разрыв бака, столкновение, несимметричная тяга, срыв кольца при торможении. Они создавались не для науки, а для спасателей и страховых расчётов. Лена запустила их с фактическими массами секций и диапазоном неизвестных импульсов.

— Двести тысяч вариантов, — сказала она. — Без подгонки направления под результат.

— На «Ферме» это займёт час, — сказал Максим.

— Разделим.

Юна оформила задачу так, чтобы каждая секция получила свой диапазон начальных чисел, версию модели и контрольную сумму. Саранов согласился отдать командный вычислитель, но потребовал оставить половину мощности навигации. «Сад» дал только резервный блок: после недавнего перегрева Ника не позволяла включать основной. Платонов уступил медицинский прогнозатор на четыре минуты и поставил автоматическое отключение.

Через сеть пошли не ответы, а куски одного опыта. Лена впервые увидела, как разорванный корабль считает быстрее целого: секции не ждали центральной очереди и проверяли друг друга на совпадающих краях диапазонов.

Первые результаты были против Арсена. Из пяти тысяч аварийных раскрытий девять образовали почти равные интервалы на случайном направлении.

— Один шанс из пятисот пятидесяти, — сказал Саранов. — Редко, но не чудо.

— Направление выбрано после разлёта? — спросила Лена.

— В этих девяти — да, — ответил Арсен. — Они нашли лучший луч сами.

— Значит, сравнение неверное. Наш луч был задан внешним импульсом.

Они запретили модели искать удобное направление. Теперь она проверяла только узкий конус, из которого приходили девятисекундные события. Совпадения исчезли. Затем Юна обнаружила, что «Маяк» и «Ферма» использовали разные границы конуса: один взял ошибку одиночного детектора, другой — совместную.

— Результат нельзя склеивать, — сказала она. — Перезапуск.

— Мы потеряем семь минут, — возразил Саранов.

— Мы уже потеряли их. Просто ещё не признали.

Ника первой сбросила свой диапазон. Остальные последовали за ней. Арсен не спорил, хотя на его лице было видно физическое усилие: гипотеза уже стала для него вещью, которую хотелось защищать.

Лена узнала это усилие. Год назад она так же смотрела на расчёт паруса.

Название всплыло само, но не в интерфейсе: «разрушаемая апертура». Два слова из закрытого приложения, которое не вошло в основной проект. Она попыталась вызвать документ по памяти. Локальная библиотека ответила, что такого индекса нет.

— Арсен, откуда вы знаете, какой должна быть база?

— Не знаю. Я восстановил её по положениям.

— Почему три масштаба, а не два?

— Потому что с двумя мы не различим соседние периоды при ошибке часов.

— А если период заранее известен?

— Тогда различим. Но источник не был известен до старта.

Именно поэтому в проекте было три масштаба. Не ради нынешнего импульса — ради любого повторяющегося сигнала, который мог пройти через Предел-7. Парус не просто разводил секции. Он превращал незнание частоты в измеримую задачу.

На экране появилась первая сотня тысяч чистых испытаний. Ни одно случайное раскрытие не попало одновременно в направление импульса, три отношения длин и наблюдаемые скорости. Арсен добавил консервативную поправку за выбранные после события допуски.

— Меньше одного к восьми тысячам, — сказал он. — Не доказательство проекта. Доказательство, что случайность стала дорогим объяснением.

— А столкновение или внешняя сила? — спросил Саранов.