Андрей Северский – Хозяйка половодья (страница 3)

Струя ожила.

— Ещё немного! — крикнула Злата с другого края площадки. Последняя старуха медленно спускалась с саней, цепляясь за её локоть. — Ярина, держи!

Так вот как это происходило. Не внезапная пустота и не милосердный сон. Цена стояла перед тобой открыто. Можно было отдёрнуть руку. Можно было позволить камню упасть, воде — смести тех, кто не успел уйти. Никто не заставлял.

Поэтому каждая Хозяйка говорила потом, что выбрала сама.

Ярина снова ухватила воспоминание.

На этот раз она пыталась оставить хотя бы одно: тепло нагретой крыши, запах ромашек, боль от натянутых волос. Лёд забирал не по частям. Серебряная нить прошла сквозь знак в трещину, и летний день выцвел целиком.

Плита под колоколом покрылась инеем. Каменные края сошлись. Вода втянулась в шов.

И сразу стало тихо.

Ярина лежала щекой на камне. Кто-то тряс её за плечо. Она знала голос Златы, узнавала каждую интонацию — и не могла понять, почему в распущенных волосах сестры застряла сухая ромашка.

— Ты откуда её взяла? — спросила Ярина.

Злата замерла.

— Что?

Ярина сняла цветок. Лепестки рассыпались от прикосновения. Наверное, ромашка лежала в складках синего платка с лета. Но почему сестра смотрела так, словно услышала приговор?

— Ничего. Показалось.

Она села. Ладонь горела. Речное стекло больше не лежало сверху: знак тёмным кругом проступил под кожей. От него к запястью тянулась одна белая черта.

— Первое удержание, — произнесла Милолика.

Посадница стояла рядом, опираясь на трость. В суматохе она потеряла одну серебряную застёжку, и ворот тёплого платья перекосился. Впервые Ярина увидела её не властной, а старой.

— На моих похоронах тоже будете считать? — спросила Ярина.

— Если доживу.

— Мать знала о трещине.

Это не было вопросом.

Милолика посмотрела на гроб. Погребальные сани так и остались у круга, но теперь их окружала ледяная корка. Белая нить на крышке исчезла.

— Она знала, что шов слабеет.

— Поэтому умерла?

— Поэтому держала его, пока ты не смогла принять знак.

— Я могла принять его год назад.

— Ты могла носить стекло. Это не одно и то же.

Ярина хотела спросить, кто решил, что сегодня она вдруг стала способна. Но Злата стиснула её плечо. Под ногтями сестры была кровь — видимо, оцарапалась об ограду, когда выводила людей.

— Сначала закончим с мамой, — сказала она. — Потом вы обе будете лгать друг другу сколько захотите.

Милолика отвела взгляд.

Данко и плотинщики освободили сани ото льда. На этот раз Ярина и Злата вместе взялись за ленту. Гроб медленно сошёл с круга. Полозья заскрипели по снегу, и люди, уже стоявшие вдоль безопасной дороги, опустились на колени.

Колокол ударил второй раз.

Теперь ему ответил тонкий гул из-под Зимника.

Третий удар вышел чистым.

Мать увозили к родовой роще, когда Ярина снова почувствовала движение под знаком. Не боль — лёгкое касание, будто течение проверило её ладонь и отступило.

Она не пошла за санями.

— Простись за нас обеих, — сказала она Злате.

— Ты обязана быть в роще.

— Я обязана понять, почему вода давила снизу.

— Сейчас?

Ярина посмотрела на скрывшийся за поворотом гроб. Хотелось побежать следом, сесть рядом с сестрой, дать старухам укрыть их одним шерстяным покрывалом, как в детстве. Но в памяти уже зияло место, краёв которого она не могла нащупать. Если мать умерла, закрывая такие провалы один за другим, скорбеть о ней у Ярины оставалась вся жизнь — сколько бы воспоминаний от этой жизни ни сохранилось.

— Именно сейчас.

Данко принёс фонарь и крюк. Милолика велела двум стражникам остаться, но Ярина отправила их осматривать верхний шов. К нижнему затвору они спустились втроём.

Лестница шла внутри плотины. Каменные стены здесь обычно покрывались сухим инеем, который хрустел под рукавом. Сегодня иней оплыл. В желобах бежали тонкие ручьи, и все они текли вверх по ступеням.

Данко перекрестил пальцы на рукояти фонаря старым плотинным знаком.

— Так не бывает.

— Уже бывает, — сказала Ярина.

У нижнего смотрового окна воздух пахнул илом. Зимой Зимник почти не пах: вода спала подо льдом, отрезанная от земли. Сейчас из узкой щели тянуло мокрой травой, глиной и чем-то зелёным, невозможным посреди снега.

Ярина приложила ладонь со знаком к камню. Трещина отозвалась. Она удерживалась льдом, но за ней билось другое течение — быстрое, тёплое, полное чужих голосов. Оно шло от нижней Яровицы к запертому водохранилищу.

Не половодье пыталось вырваться из Зимника.

Река поднималась к нему против собственного русла.

— Вчера у нижней решётки ничего не было? — спросила Ярина.

Данко слишком долго поправлял фитиль.

— Была ветка. Прибило поперёк прутьев.

— Снизу вверх?

— Я решил, завихрение.

— Что за ветка?

— Вербовая. С почками.

Ярина закрыла глаза. На дворе стоял последний месяц зимы. Верба в долине просыпалась не раньше чем через шесть недель.

Из темноты за решёткой донёсся негромкий стук.

Три коротких удара. Пауза. Ещё один.

Не камень. Не лёд.

Так речные артели просили открыть смотровой затвор, когда подходили с нижнего русла.

Данко поднял фонарь. За железными прутьями вода текла вверх, к Зимнику, и несла на поверхности свежие зелёные листья.

А потом из темноты по ту сторону плотины мужской голос произнёс: