Андрей Северский – Хозяйка половодья (страница 2)

— Без принятой Хозяйки ты не удержишь даже малую течь.

Ярина знала, что посадница права. От этого хотелось спорить ещё сильнее.

Знак нельзя было принять второпях. Хозяйка называла у трёх чаш своё имя, имя матери и того, кого боялась забыть больше всего. Снег, текущая вода и пар запоминали обещание. Затем новая хранительница получала право удерживать Зимник именами рода — и обязанность платить своей памятью, если потребует от льда больше, чем ему положено.

Мать годами повторяла: цена берётся только за лишнее. За жадность, страх, промедление. Если слушать лёд и вовремя отпускать воду, он не заберёт ничего.

Три дня назад Лада Ветлица не вспомнила имени младшей дочери.

К вечеру она умерла.

— Чаши, — сказала Ярина.

Милолика не позволила себе облегчённо выдохнуть. Лишь кивнула служкам.

На край погребального круга вынесли низкий стол. Первая чаша была наполнена свежим снегом, вторая — водой из Яровицы, третья стояла над угольями, и над ней вился пар. Ярина заняла место матери. За её спиной Данко и двое плотинщиков начали выводить людей небольшими группами. Посадница всё же согласилась на осторожность, но обряд не остановила.

— Назови себя, — велела она.

Ярина положила пальцы на холодный край первой чаши.

— Ярина Ладовна Ветлица.

Снег под её рукой осел и засиял голубым.

— Назови ту, чью ношу принимаешь.

Пальцы коснулись воды.

— Лада Мироновна Ветлица, моя мать, Хозяйка Зимника.

Вода поднялась тонким кольцом вдоль стенок чаши. Перед глазами возникло материнское лицо — не мёртвое, а сердитое и живое. Мать сидела на кухонном столе, болтая босой ногой, и смеялась над чем-то, что маленькая Ярина сказала…

Воспоминание исчезло раньше, чем она успела услышать слова.

Ярина пошатнулась.

— Что ты увидела? — спросила Милолика.

— Ничего.

— На переходе нельзя лгать воде.

— Я не воде отвечала.

По лицу посадницы прошла тень. Но она протянула знак над третьей чашей.

— Назови того, чьё имя удержит тебя человеком.

Злата стояла уже за оградой. Ветер сорвал с её головы синий платок; она поймала его, прижала к груди и, встретившись с Яриной взглядом, едва заметно покачала головой.

Не меня.

Они обе знали, что это ничего не изменит. Названное имя не становилось платой само по себе. Оно лишь показывало, где лежит край, за который Хозяйка не хочет заходить. Мать назвала их отца — и однажды забыла сначала его голос, потом руки, потом само имя. Возможно, потому в родовой книге строку о нём выскоблили так старательно, что пергамент просвечивал.

Ярина коснулась пара. Жар обнял пальцы.

— Злата Ладовна Ветлица. Моя сестра.

Пар свернулся вокруг запястья белой петлёй. Милолика опустила речное стекло ей на ладонь.

Боль пришла не от жара. Знак провалился в кожу ледяным краем, будто ладонь стала водой и приняла брошенный камень. Белая нить внутри стекла распалась на сотни тонких жилок. Они прошли вверх по руке, под ключицу, за глаза — и мир раскрылся другим чувством.

Ярина увидела Зимник.

Не гладкое белое поле за воротами, а толщу воды под ним: тёмную, тесную, полную медленных движений. Лёд лежал сверху, как ладонь на рту. В глубине тянулись серебряные нити родовых имён. Одни были ясными, другие истончились до паутины. Материнская нить обрывалась у старого шва.

Из обрыва текло.

— Трещина, — выдохнула Ярина.

Она шла не по поверхности. Раскололся камень внутри плотины, под самым колоколом, где сходились древний затвор и поздняя кладка. Вода нашла щель и пробовала её края, расширяя каждым толчком.

— Насколько велика? — спросила Милолика.

Ярина закрыла глаза, пытаясь измерить. Знак отозвался тяжестью. Трещина была тоньше пальца у верхнего края, но внизу расходилась, как корень дерева. И что-то давило на неё не со стороны Зимника.

Снизу.

— Велите открыть малый отвод, — сказала Ярина. — Снимем напор.

— До весеннего счёта нельзя.

— Вода не станет ждать счёта.

— Нижние поля не приняли разлив. Откроешь отвод без их голоса — затопишь озимые.

— Тогда разгружайте площадку и зовите каменщиков.

Милолика посмотрела за ограду. Большая часть людей ещё не успела уйти. Они не слышали тихого разговора, но видели лица. Стоило кому-нибудь побежать, и узкая лестница к селу превратилась бы в горло бутыли.

Под ногами снова щёлкнуло.

На этот раз влажная полоса прорезала плиту целиком. Из неё выступила вода и поползла к чашам — против уклона.

Колокол ударил сам.

Гул обрушился на площадку. Медный язык качнулся без верёвки, и из трещины у основания вырвалась тонкая струя. Люди закричали. Кто-то толкнул ограду. Данко раскинул руки, удерживая первый ряд, но сзади уже напирали.

— По одному! — крикнула Злата. — Не на лестницу! К санному спуску, там шире!

Её голос рассёк шум лучше колокола. Она забралась на пустые погребальные сани, вскинула синий платок, показывая направление. Несколько женщин подхватили команду. Толпа начала поворачиваться.

Ярина прижала знак к мокрой плите.

Лёд ответил сразу. Холод прошёл сквозь ладонь до плеча, вцепился в зубы. Серебряные нити натянулись, стягивая трещину, но материнский обрыв не держался. Для обычного зимнего давления хватило бы имён прежних Хозяек. Сейчас вода ударяла снизу, ломая порядок, которого Ярина ещё не понимала.

— Не удерживай одна, — сказал Данко. Он успел вернуться и теперь стоял над ней с крюком для затворов. — Я заклиню шов.

— Камень треснул изнутри. Крюк не достанет.

— Тогда отступи. Пусть уйдёт малая плита.

За плитой проходил погребальный спуск. Там Злата выводила детей.

— Не успеют.

Ярина нашла в глубине ближайшую родовую нить. Та отозвалась образом: летний день, двое девочек сидят на крыше хранительского дома. Злата лет восьми сосредоточенно вплетает ромашки в волосы старшей сестры и каждый раз прихватывает прядь слишком туго. Ярина жалуется. Злата говорит…

Что?

Слова были ясными, пока она не потянула нить.

Лёд сжался. Трещина стала уже. Струя у колокола замерла прозрачным стеблем.

Одновременно солнечный свет в воспоминании побелел. Исчезла крыша, исчезли ромашки, лицо сестры стало пятном.

Ярина отпустила нить.