Андрей Северский – ДаркХел-2 (страница 5)

И даже здесь, в этом оазисе относительного благополучия, царила та же серая, давящая тоска. Богатство это было убогим, куцым, выстраданным. Каменные дома были мрачными, а ставни закрыты, как веки спящих. Люди шли, не поднимая глаз, погружённые в свои мелкие, жалкие заботы.

«Вот он, высший свет Джурджу, – с горькой усмешкой подумала я. – Крысы, сумевшие отгрызть себе чуть больше сыра в общем амбаре. Они смотрят на мою карету с тем же страхом и завистью, что и нищие у храма. Они боятся, что я отниму их жалкую стабильность. И они правы. Если понадобится, сотру этот квартал в пыль, не моргнув глазом. Их благополучие – песчинка на весах моих амбиций!»

Карета выехала за городские стены через северные ворота – массивные, но давно не ремонтированные деревянные створки, которые охраняли столь же ободранные стражники. За воротами открылась унылая равнина, переходящая в ту самую чахлую поросль, что звалась Чёрным Лесом.

Дорога, если её можно было так назвать, оказалась ещё более отвратительной, чем ожидалось. Тропа, узкая и размытая дождём, виляла между кривыми и чахлыми деревьями, ветви которых, словно костлявые пальцы, норовили зацепить хоть что-нибудь. Воздух был сырым, холодным и пах прелой листвой, грибной плесенью и чем-то ещё… тухлым. Тишина стояла гнетущая, ненатуральная. Ни птиц, ни зверей. Лишь шум дождя да скрип наших рыдванов.

Мы сидели в карете, отгороженные от этого кошмара тонкими стенками, но запах и ощущение безысходности проникали и внутрь. Я закрыла глаза, но это не помогло. Мысли, старательно гонимые мной, полезли в голову, как черви из прогнившей древесины.

Александр. Его имя отдавалось эхом в пустоте моего сознания. Не как боль, не как тоска. Как раздражение. Как досадная ошибка в сложных расчётах. Он должен был быть простым инструментом. Сильным, полезным, слепым. Он верил мне. Этот циник, не доверявший никому в мире, доверился мне. Рассказывал о своих охотах, делился, насколько это было возможно для него, сомнениями, тосковал по «дому», по той иллюзии семейного очага, которую я для него создала. Это было… забавно.

Видеть, как эта грубая, израненная душа тянется к призраку тепла. Я давала ему этот призрак. Ласку, заботу, понимание – всё, в чём он, как я рассчитала, нуждался. И он купился. Как последний простофиля.

Но была и другая сторона. Его беспамятство. Эта проклятая пустота в его прошлом. Она делала его непредсказуемым. В нём могли дремать силы, знания, связи, о которых не знал даже он сам. И я не смогла их раскрыть. Сколько ни пыталась – осторожно, через разговоры, через подстроенные ситуации. Ничего. Только обрывки, только тени. Эта загадка раздражала меня больше всего. Я ненавидела неконтролируемые переменные.

И вот теперь он снова встал на моём пути. Спас суккубу. Мою суккубу. Фелизу. Ту самую, чью волю я ломала с особым, сладострастным удовольствием.

Воспоминания нахлынули сами, подгоняемые мерзкой атмосферой этого леса и близостью цели. Я не боролась с ними. Пусть придут. Пусть напомнят, кто я и как далеко зашла.

Мне четыре, может быть, пять лет. Солнечный свет, льющийся через высокие окна родового поместья. Зелёные луга, уходящие к лесу. Смех. Мамины руки, подбрасывающие меня в воздух. Папа, строгий, но с теплинкой в глазах, качающий на колене. Запах яблок из сада и свежеиспечённого хлеба. Мир кажется большим, ярким и безопасным. Я – центр этого мира.

Потом свет гаснет. Мне семь. Тот же дом, но он стал холодной, роскошной тюрьмой. Родители больше не смеются. Их лица – маски из долга и амбиций. «Ты – наше единственное дитя, Ребекка. Наша надежда. Ты должна быть безупречна». Дни, расписанные по минутам. Утренние молитвы. Затем чистописание, история, генеалогия и много его ещё. После обеда – музыка. Я ненавидела арфу. Её струны режут пальцы, а фальшивые ноты вызывают ледяной взгляд учителя. Потом танцы. Худшее из всего. Учитель, сухопарый старик с жёлтыми от табака усами и тростью, которой он бил по ногам за каждый неверный шаг, каждую неидеальную позицию. «Прямее спину, графиня! Разве вы мешок с картошкой? Ноги! Куда вы ставите ноги?!» Удары тростью были острыми, унизительными. Синяки на бёдрах и икрах скрывались только юбками. Слёзы – под ледяной маской послушания. Родители знали. Они платили ему за эту «строгость». Они хотели вылепить из меня идеальную невесту, товар высшего сорта, чтобы выгодно продать.

Семнадцать. Пышная, удушающая свадьба. Белое платье, в котором я тонула. Лица родни, полные жадного любопытства. И он. Мой муж. Граф Вильгельм фон Бреннен. Ему за пятьдесят. Он был толстым, с лицом запойного поросёнка, маленькими заплывшими глазками и вечно влажными, отвислыми губами.

От него пахло дорогими духами, перебивающими, но не скрывающими полностью запах старого пота, несвежего дыхания и чего-то кислого, больного. На нём был роскошный парик из каштановых локонов, но когда мы кружились в первом танце, под мерзкий гул гостей, я увидела, как из-под этого парика на его бархатный камзол упала маленькая, тёмная точка. Потом ещё одна. Вши. У меня сжалось всё внутри от омерзения. Его руки, пухлые и липкие, сжимали мои. Его дыхание, с примесью перегара и тухлой пищи, обдавало лицо. Я улыбалась. Улыбалась так, будто это был самый счастливый день в моей жизни. Внутри же что-то умерло. Окончательно и бесповоротно.

Двадцать три. Я стала вдовой. Наследницей всего состояния Бреннена. Его нашли в его же кабинете с перерезанным горлом. Якобы грабители. Так удобно. Моё первое убийство. Я не дрогнула. Подмешала ему в вино снотворное, дождалась, пока он заснёт за столом, и перерезала ему глотку тем самым изящным кинжалом, который он как-то подарил мне «для защиты». Кровь была тёплой и липкой. Её было много. Запах… железный, сладковатый. Я не почувствовала ни страха, ни отвращения. Только холодное, чистое удовлетворение. Свобода. И богатство. Я переступила через труп своего мужа, в прямом и переносном смысле, и не оглянулась.

Потом Орден. Моё поступление на службу было логичным шагом. Вдовствующая графиня с состоянием и жаждой деятельности. Меня приняли. Годы подготовки были адом, но адом, который я выбрала сама. Изучение магических существ не вызывало страха – только холодный, научный интерес. Контроль над пробуждением магической силы в себе оказался… интимным. Чувствовать, как в тебе просыпается что-то чужеродное, мощное, и подчинять это своей воле. Это было подобно укрощению дикого зверя. А изучение артефактов, старых писаний… это давало знание. А знание – силу.

И вот первое задание. Важное. «Обольстить Александра ДаркХела. Выдать себя за вдовствующую графиню, пострадавшую от нечисти. Втереться в доверие. Женить на себе. И узнать, кто он на самом деле? Его потеря памяти… это не естественно. В нём что-то есть»

Задание выполнила блестяще. Он был груб, циничен, изранен телом и душой. Но в его цинизме сквозила усталость, а в пустоте – тоска по чему-то настоящему. Я стала этим «настоящим». Нет, не любовью. Иллюзией дома. Тихим пристанищем, куда он мог вернуться с охоты. Я слушала его, поддерживала, заботилась – стала его женой. И он, этот недоверчивый циник, поверил. Слепо, полностью. Его доверие было моей величайшей победой и… слабостью. Потому что он ничего не помнил! Все мои попытки выудить из него тайны прошлого разбивались о стену его амнезии. Это бесило. Он был как сундук с сокровищами, утерявший ключ.

Но я использовала его иначе. Через него, через его репутацию и связи, я стала пополнять свой «зоопарк» – отделение по управлению магическими тварями. Конечно, не отдавала приказы ему лично. Через подставных лиц, через цепочки, он даже не подозревал, что его охота на того или иного монстра инспирирована мной. Благодаря ему я стала незаменимой. Затем – главой целого отдела. И вот тогда пришло самое сладкое.

Суккубы. Их было несколько. Создания, сотканные из похоти и магии. Сломить их волю… это было искусство. Физические пытки на них действовали слабо. Нужно было ломать изнутри. Лишать надежды, растравлять старые раны, играть на их страхах и слабостях. Фелиза была особенной. Сильной. Упрямой. С ней пришлось повозиться, но я наслаждалась каждым моментом. Видеть, как гаснет огонь в её разноцветных глазах, как гордость сменяется покорностью, как она начинает выполнять мои приказы не потому, что боится боли, а потому, что сломана духовно. Это была власть в чистом виде. Власть над разумом, над душой. Моя человечность умерла давно, в тот день, когда я взяла в руки окровавленный кинжал. Теперь мной двигали лишь амбиции. Холодные, безжалостные. Я шла вперёд и вверх. К вершине. И всё, что стояло на пути, будь то муж – доверчивый охотник или гордая суккуба – было лишь ступенькой. Или помехой, которую нужно устранить.

Карета резко дёрнулась и остановилась. Я резко открыла глаза. Мы были на опушке. Вернее, на краю того, что ещё можно было назвать лесом. Впереди, сквозь пелену дождя и мглы, зияла чёрная, неестественно гладкая арка из отполированного камня. На ней были высечены символы, от которых резало глаза и скручивало живот даже при взгляде. «Печать Отвержения». За аркой – не лес, а нечто иное. Пространство, наполненное бледными, полупрозрачными силуэтами, бредущими без цели. Лес душ.