Андрей Серёгин – Мертвец в хороших сапогах (страница 2)

— Вот и лечи её. А не лезь в дерьмо.

Савельев вышел в коридор. Прошёл мимо дежурки, мимо курилки, где молодые оперы травили анекдоты про чеченцев. Спустился на второй этаж, зашёл в свой кабинет.

Кабинет был маленький, на двоих. Стол Савельева — письменный, ещё советский, с выдвижными ящиками, которые вечно заедали. Стол его напарника — пустой. Напарник уволился два месяца назад. Говорили, ушёл в ЧОП к новым русским. Савельев не осуждал.

Он сел, достал из ящика папку с делом — тонкую, только заведённую. Положил перед собой.

«Неопознанный мужчина. Пулевое ранение в затылок. Обнаружен в подъезде дома №17 по улице Строителей».

Савельев открыл папку. Там был только протокол осмотра места происшествия, подписанный дежурным, и первая страница заключения Семёна Борисовича.

На первой странице было написано:

«На запястьях трупа обнаружены странгуляционные следы, не характерные для связывания скотчем или верёвкой. Предварительно — медицинские фиксаторы.»

Савельев достал ручку. Хотел написать резолюцию: «Дело приостановить». Но ручка замерла над бумагой.

Он вспомнил лицо убитого. Спокойное, умиротворённое. И ботинки. Итальянские ботинки, которые стоят три его зарплаты.

И ещё — странное чувство. Будто кто-то смотрит на него из темноты. Будто этот мертвец в хороших ботинках не просит его о помощи. Нет. Он предупреждает.

«Не лезь, — шепчет кто-то внутри. — Слышишь, Савельев? Не лезь.»

Капитан юстиции закрыл папку. Положил её в ящик стола. Запер ящик на ключ.

Потом достал из другого ящика початую бутылку «Балтики №3», отхлебнул прямо из горла.

Язва кольнула. Или не язва. Или уже всё равно.

За окном темнело. В кабинете стало совсем темно. Савельев не включал свет. Сидел в темноте, пил пиво и думал о том, что Господь — или кто там наверху — даёт следователям дела, которые они не могут закрыть.

Их можно приостановить. Сдать в архив. Забыть.

Но не закрыть.

---

Глава 3. Соседка сверху

Подъезд дома №17 по улице Строителей пахло кошками, мочой и дешёвым стиральным порошком. Лифт не работал — на нём висела табличка «Профилактика» ещё с 1994 года. Савельев поднялся на третий этаж пешком. Сердце колотилось где-то у горла, но он списал это на язву.

На площадке у квартиры, где нашли труп, до сих пор стоял жирный запах крови. Уже не свежей — сладковато-гнилостной, как в морге. Криминалисты давно уехали, жёлтая лента «Оцеплено» болталась на дверной ручке, наполовину оторванная местными алкашами.

Савельев не стал заходить внутрь — там уже ничего не было. Он поднялся этажом выше.

Квартира №47. На облупившейся двери — табличка «Ивановы» (наверняка чужая). Он позвонил в звонок. Тишина. Постучал костяшками пальцев — три коротких, как учили в академии.

— Открывайте, милиция.

За дверью зашаркали тапки. Долго, будто человек раздумывал — открывать или притвориться, что никого нет. Потом щёлкнул замок, и дверь приоткрылась на цепочку.

В щель выглянуло женское лицо. Лет пятидесяти, морщинистое, с испуганными глазами навыкате. Волосы нечёсаные, халат в цветочек — советский ещё, из ситца.

— Чего надо? — спросила она сиплым голосом.

— Старший следователь Савельев, — он показал удостоверение, не дожидаясь, пока она рассмотрит. — Поговорить надо.

— А я ничего не видела. Ничего не слышала. Я спала.

— Не пизди, — спокойно сказал Савельев. — Я не спрашивал, видели вы или нет.

Женщина помолчала. Потом вздохнула, сняла цепочку и открыла дверь.

— Заходите только быстро. Соседи увидят — потом не отмоешься.

---

Квартира была маленькой, запущенной, но не бедной. Савельев сразу заметил — на серванте стоит импортный телевизор «Sony», на кухне холодильник «Stinol» (двухкамерный, за такие в 96-м отдавали полторы тысячи долларов). Женщина жила не на одну пенсию.

— Как вас зовут? — спросил он, садясь на продавленный стул.

— Зинаида Петровна, — буркнула она, запахивая халат. — Вы попить будете?

— Не откажусь.

Она ушла на кухню, загремела посудой. Вернулась с двумя кружками мутного чая и вазочкой с карамельками «Белочка».

— Спрашивайте уж, — сказала она, садясь напротив.

Савельев отхлебнул чай. Кисловатый, с лимоном и мятой — такой в девяностых уже почти никто не пил, все перешли на пакетированный «Принцессу Нури».

— Вы когда в последний раз видели соседа снизу?

— Какого соседа? — она моргнула. — Там никто не жил. Квартира пустовала года три, после того как старуха Померанцева умерла.

Савельев поставил кружку.

— Пустовала?

— Пустовала. Я ключи соседям на почту отдавала — они присматривали. А полгода назад, где-то в мае, дверь заколотили. Я думала, ЖЭК запечатал.

— Кто заколотил?

— Не знаю. Мужики какие-то. Мне Васька, участковый, сказал — не лезь, мол, там ремонт делают. Но я никого не видела, чтобы заходил. Ни шума, ни голосов.

Савельев почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Не язва. Что-то другое.

— Зинаида Петровна, — медленно спросил он. — Вы говорите, дверь была заколочена. А в ночь убийства?

Она побледнела. Даже в тусклом свете лампы было видно — лицо стало серым.

— Я же сказала — я спала.

— Зинаида Петровна.

Она отвела глаза. Пальцы теребили край халата.

— Я… я слышала шаги, — выдохнула она. — В два часа ночи. У меня бессонница, я всё время просыпаюсь. Шаги на лестнице. Не на нашей площадке — снизу. И голоса. Двое. Один спокойный, второй… второй не говорил. Только дышал. Тяжело так, будто его несли.

— Что именно говорил первый?

— Не разобрала. Но он его успокаивал. Тихо так, ласково. Сказал: «Сейчас, сейчас, уже почти пришли». Как ребёнку.

Савельев молчал. Секунд десять, наверное. Потом спросил:

— Почему вы не позвонили в милицию?

Зинаида Петровна посмотрела на него. И в её глазах вдруг проступило что-то жёсткое, почти злое.

— А вы бы на моём месте позвонили? — спросила она. — В девяносто шестом году? Когда ментовская «Волга» сама бандитов возит? Я вас боюсь больше, чем тех, кто с топором в подъезде ходит.

Она встала, подошла к серванту, достала пачку «Мальборо» — настоящих, не контрафактных.

— Хотите знать, что ещё я слышала?

— Да.

— За два часа до выстрела. Часов в двенадцать ночи. Над моей головой. — она ткнула пальцем в потолок. — На четвёртом этаже. Там Кузнецовы живут, алкаши оба. Я думала, они опять бухают. А потом поняла — это не они. Это ходили. Тяжёлые шаги. И что-то волокли. Словно мешок с картошкой.