Андрей Семенов – Второй год (страница 90)

Пол.

По периметру этого пятачка стояли какие-то банки, канистры, черт знает что еще, новые, с яркими этикетами и совсем уже проржавевшие. На стенах висело всякое барахло — лампы, веревки, ремни, цепочки и совершеннейший хлам. Напротив двери был оборудован прилавок, за которым сидел дородный дуканщик, лет сорока пяти, заросший бородой по самые глаза. Шерстью на руках и груди он мог бы похвалиться перед нашим Гуссейном-оглы. За его спиной стояли блоки Si-Si и сигарет, открытки с индийскими красавицами, по ящикам было рассыпано печенье, кексы, орехи и фрукты.

Увидев нас, дукандор нахмурился, будто мы бедные родственники и пришли просить у него взаймы. Мне это не понравилось: что еще за дела такие — вонючая и вшивая обезьяна хмурится на военнослужащих Советской Армии?!

Нарушая заранее сообщенный нам Олегом сценарий, я скинул с плеча пулемет и, коротко размахнувшись, двинул железным затыльником дукандору в рот. У того на бороду потекла кровь, он раскрыл пасть и показал осколки передних зубов, но я добился главного — дукандор раскрыл рот для приветствия!

— Салам, командор! — осклабился дуканщик в такой ласковой и светлой улыбке, как если бы мы были его старшими братьями и приехали с Северов с деньгами, — Что хочешь, командор?

За год с небольшим службы в Краснознаменном Туркестанском военном округе я уже понял не только то, что "Восток — дело тонкое", но и прочухал в чем пресловутая "тонкость" этого самого Востока. Тонкость в том, что азиаты не понимают и не признают общения на равных. Каждого незнакомца они оценивают только по одной шкале — сильнее он или слабее. Если сильнее, то они начнут заискивать и лебезить, всячески угождая и предупреждая малейшие пожелания. Если слабее, то они просто не станут слушать. Или, принужденные выслушивать европейца в силу обстоятельств, будут вежливо кивать, цокать языками, кивать головами, но как только европеец отвернется, то они плюнут ему в след, если нет возможности воткнуть кинжал между лопаток.

С азиатами нельзя быть слабым!

Или — или.

Или ты ломаешь их, или они ломают тебя и третьего варианта не предусмотрено ни их культурой, ни их историей, ни их укладом жизни.

Если ты европеец и желаешь, чтобы к тебе и к твоим словам на Востоке отнеслись с вниманием и уважением — покажи свою силу. Сожги три-четыре кишлака и развесь их жителей на воротах собственных домов. Расстреляй сотню другую старейшин и аксакалов. Сделай женщинами роту самых горластых джигитов. На каждое слово отвечай выстрелом в голову. Не прощай даже хмурого взгляда исподлобья и тогда…

Тогда и только тогда у тебя не будет более преданных и послушных детей, чем азиаты. Чурбаны станут на лету ловить каждое слово, научатся понимать самое легкое движение твоих бровей и наперегонки бросятся выполнять не только все, что ты приказал, но и все, о чем ты только подумал.

Но сначала — покажи свою силу.

Если же ты начнешь жевать им манную кашу про то, что "человек человеку друг, товарищ и брат", про гуманизм, про просвещенное общежитие всех людей и народов — азиаты не поймут твоего языка. У человека не может быть брата-ишака, а тот, кто проповедует идеи свободы, равенства и братства посреди шариатского уклада, тот глупее самого глупого кабульского осла. Едва только ты распахнешь варежку, чтобы обратиться к азиатам так, как это бы сделал ты, обращаясь к людям, живущим к западу от Уральских гор, то ты сам себя низведешь до положения ишака и обращение к тебе будет подобающим отношением к вьючной скотине.

Ты сам заслужил такое обращение с тобой.

Ты попытался разговаривать с чурбаньем на равных и чурбанье, не почуяв твоей силы, столкнуло тебя вниз.

К ишакам.

Если бы я зашел в этот дукан один и без оружия, то через минуту, пока я вежливо здоровался с дукандором, в дверях появились бы шестеро его соседей и я не успел бы позвать на помощь, как связанный и с кляпом во рту уже валялся в чулане или погребе, а ночью меня переправили бы в банду, где жизнь моя — пылинка на весах Аллаха — не стоит ничего.

Но к этой обезьяне я зашел с пулеметом на плече и с друзьями, у которых тоже есть оружие, и показал ему без слов кто в его доме хозяин. Хозяин в его доме — я. До тех пор, пока не выйду из него.

— Яблок хоцца! — заявил я ему.

— О, цх-цх! — обрадовано зацокал окровавленным языком дукандор, — Хуб, командор!

Все так же широко и радушно улыбаясь он выложил на стол горку небольших яблок:

— Бакшиш! — развел он руками совершенно счастливый.

Три девятнадцатилетних пацана завалили в дукан к взрослому, солидному и без сомнения уважаемому афганцу, который имел семью и детей и был для них единственным кормильцем. Он не звал нас ни в свой дом, ни в свою страну.

Но ведь и мы не напрашивались в его долбанный Афган!

Нас повестками вызвали в военкомат и направили в учебки. В учебках мы давали Присягу. Выполняя Присягу, мы по приказу своего командования прибыли в полк и мы не выбирали себе место службы — просто так крутанулась армейская рулетка, папки с нашими личными делами взял в свои руки "покупатель" именно с нашего полка.

Если бы мы не пришли в военкомат для отправки нас бы посадили в тюрьму.

Если бы мы отказались принимать присягу нас бы посадили в тюрьму.

Если бы, приняв присягу, мы отказались ехать в Афган, нас объявили бы дезертирами и посади в тюрьму.

Если бы мы не стреляли по душманам под Талуканом и несколько дней назад в горах, когда громили базу, то в случае, если бы нас не убили сами душманы, наши командиры за трусость и неуместный пацифизм посадили бы нас в тюрьму.

Второй год службы призрак тюрьмы витал где-то рядом с нами и не был какой-то там надуманной страшилкой — Плехов регулярно доводил до личного состава полка приказы с указанием кому конкретно и за что именно влепил срок военный трибунал.

Ну, а раз так, раз у нас нет иного выхода из этого проклятого Богом Афгана, кроме как глядеть на календарь и считать дни до дембеля, то и этой бородатой обезьяне за прилавком мы не дадим никакого иного выбора, кроме как обслужить нас по высшему разряду.

И никакие мы не "злые".

Кто злой? Шкарупа? Олег? Мартын?

Я злой? Да я год назад человека не мог по лицу ударить, а теперь не задумываясь нажимаю на спусковой крючок, когда совмещаю мушку и прицельную планку на цели. Кто меня таким сделал? Акимов? Бобыльков? Баценков? Мой друг капитан Скубиев?

Нет.

Они меня не учили грабить афганцев и бить им в бороду прикладом.

Воевать — учили, а жестокости — нет.

Ответьте мне: кто "отключает голову" у солдата и приучает его жить на автопилоте, действуя безошибочно в той или иной обстановке лишь на инстинктах, выработанных уставами, приказами, инструкциями, наставлениями, многократными занятиями на полигоне и пиковыми ситуациями на операциях?

Система!

А сейчас, в этом тесном дукане, Система проявляется в том, что на нас форма советских Вооруженных Сил, даром, что помятая и нечистая, и у нас при себе оружие. А перед нами — негражданин СССР, находящийся в зоне ведения боевых действий. Даже если бы у него и было оружие, которое он мог бы обратить против нас троих, то это было бы последнее, что он сделал в своей жизни. Я пристрелил бы его тут же, не сходя с места. Пристрелил, дал красную ракету, вызвал Акимова, а тот, как мой командир, предъявил бы военному прокурору и всем особистам нашей дивизии труп уничтоженного мной душмана, застигнутого с оружием в руках.

И ничего бы, кроме медали, мне за это не было.

Система!

Система в том, что это бородатое животное суть насекомое, клоп, мокрица пред Господом Богом своим — сержантом Сухопутных Войск Семиным Андреем Борисовичем. Надавлю ногтем — и щелкнет как гнида отобранной моими руками жизнью.

Нам показалось, что теперь нужная степень доверительности отношений между советской и афганской стороной достигнута. Вон, этот басмач нам даже яблок на бакшиш дал. Теперь можно переходить к торговле. Олег вертел в руках две зеленых купюры по десять афошек и готов был приступить к торгам как азиат с азиатом. Дукандор увидел деньги и… страх перед шурави моментально пал жертвой тяги в наживе и обороту. Ничего с этим не поделаешь — такие уж торгаши народец. Это в крови. Если перед расстрелом торгашу удастся продать свой нательный крестик палачу, то, пересчитав деньги, он умрет через минуту совершенно удовлетворенный своей ловкостью.

— Сколько стоит килограмм яблок? — Олег облокотился на прилавок для долгого разговора.

— Сто афгани! — прорычал дукандор, глядя на афошки в руках у Елисея.

Цена была завышена по крайней мере впятеро, потому что справедливо было бы заплатить только двадцать. Ни в одном дукане от Шибиргана до Пули-Хумри яблоки не поднимались в цене выше двадцати пяти афошек или одного чека Внешпосылторга. Но Олег недаром всю жизнь прожил в Ташкенте и все азиатские хитрости, сопутствующие торгу, знал и умел обходить в совершенстве.

— Откуда родом? — был задан вопрос басмачу и этот вопрос угодил в цель: дукандор не был уроженцем этих мест.

В Афганистане торговля, то есть процесс мены денег на товары, это целая философия. Умение торговаться уважается и приветствуется. И торгуются не как у нас, примитивно и просто прося скидки на товар, а общаясь и обмениваясь новостями. В стране, где туго с почтой и слабо с телевидением дуканы и рынки это как раз те места где можно получить свежую и часто достоверную информацию, а дукандоры — самые информированные люди в стране. Не принято класть деньги на прилавок и тут же забирать товар — надо поговорить. Иначе — обида для почтенного продавца Вот только некоторых тем нельзя касаться категорически, например жены и дочери главы семьи.