Андрей Семенов – Второй год (страница 92)
Сильно светит солнце в Афганистане. Как электросварка. Все вокруг освещено ярко, контрастно и не дает тени. Почему люди срывают растяжки? Разве у них нет глаз или они не смотрят себе под ноги? Да потому, что не видно этой чертовой проволоки, соединяющей гранату и колышек. Все вокруг блестит и сияет и проволока сталистая — сияет своим предсмертным серебром. Если вас под этим солнцем южным подвести к месту, в котором установлена растяжка, ткнуть носом в два метра блестящей сталистой проволоки, а после этого отвести метров на пять и через минуту попросить указать где именно тянется проволока — вы не сразу сможете это сделать. Вам потребуется время, чтобы отыскать глазами почти незаметную на таком освещении растяжку.
А тут — даже не растяжка, а три усика, сантиметров по пятнадцать. Растут из одного места, но растопырены в разные стороны как лепестки лилии. Как их смог заметить Арнольд?!
Невероятно!
— Отойди-ка…
Я сел на корточки над этими минами:
"Ну, в принципе, все понятно: если любой проводок касается двух других — срабатывает взрыватель".
— Пойдем отсюда, Арнольд. Только иди снова впереди и гляди себе под ноги.
Мы вернулись на броню, я дал зеленую ракету и включил радиостанцию.
Часа через три вызванные саперы на месте обнаружения "усиков" откопали из склонов сопки две танковых гильзы, начиненных взрывчаткой.
— Если бы рвануло, — покуривая сообщил мне старлей-сапер, снявший фугас, — не то что вас двоих, всю роту бы засыпала, если бы она за вами шла.
"Если бы да кабы… Не засыпало же? Пожалуй, помягче мне надо бы с Арнольдом… хоть он и тормоз".
Все обошлось, нас не засыпало. Вот только деды получили воду и патроны ближе к вечеру и уже изнывали от жажды.
Но эти усики я духам запомнил.
Вообще-то мы с душманами хорошо живем. Можно даже сказать по-родственному. В советских газетах и на политинформациях этих вонючих обезьян так и называют — "братский афганский народ".
"Братья наши… меньшие, блин", — тепло подумал я о басмачах, заботливо и аккуратно закопавших фугас в ущелье, и отправился готовить для них бакшиш.
В порядке алаверды.
Когда на войне нет линии фронта, то и сама эта война протекает в приятнейшей обстановке показного дружелюбия и добросердечности. Афганцы — очень приветливый народ. Зайдешь в дукан, а дукандор тебе улыбается, вроде и в самом деле рад. А забудет, что нужно улыбаться, то приклад у тебя постоянно за спиной, всегда можно сделать укоризненное напоминание. И "Да здравствует советско-афганская дружба!". Мы с ними дружим в светлое время суток, а они начинают с нами дружить с наступлением темноты.
Или из арыков.
Или из кяризов.
Или из засады, с неприступных скал.
Но в любом случае — непременно с гранатометом, стингером или прочими такими вещами, которыми на Востоке принято дружить между народами.
Еще из Талукана я как трофеи взял два глиняных кувшина. Не ради мародерства или корысти — я не жадный. Просто при замесе глины афганцы добавляют в нее полову. Глина приобретает свойства губки и впитывает в себя влагу. Эти кувшины протекают, но протекают по-хитрому: намокают ровно настолько, чтобы увлажнилась внешняя сторона. Жаркое солнце испаряет воду с поверхности кувшина и по законам физики вода, испаряясь, охлаждает кувшин. Чем сильнее жара, тем интенсивней испарение, тем быстрее идет процесс охлаждения. Наливаешь в кувшин, допустим, горячий чай или компот, а через час он уже еле тепленький. Очень толково придумано и очень мне жалко тех кувшинов. Если бы попросили пацаны с "дробь первого" или даже Рыжий, я бы пожалуй не дал. Но для соседей — так и быть, отжалею.
На бакшиш!
Когда мы отсюда уедем — рупь за сто — часу не пройдет как из кишлака на место нашей стоянки припрутся за добычей любопытные и нищие афганцы. От шести лет и до семидесяти — все станут исследовать землю и ковыряться в яме для отходов, собирая пустые консервные банки, из которых они потом сделают для себя кружки или светильники, и в надежде найти патрончик или гранатку. Вот насчет патрончиков они пожалуй перебьются, а вот гранатку я им подарю охотно и от чистого сердца.
С кувшином подмышкой я отыскал место, которое хорошо видно из кишлака. Сев спиной к кишлаку, я вырыл неглубокую ямку и вверх чекой примостил туда оборонительную гранату Ф-1 с ввинченным запалом. "Служенье муз — не терпит суеты" — это о таких как я минерах-подрывниках. Установка растяжки или закладка мины-ловушки дело несуетное и деликатное. Тут нужны внимание, опыт и не дрожащие руки. Самая ответственная часть — выдергивание кольца и установка кувшина на предохранительную чеку. Скверно будет, если когда я прижму чеку дном кувшина, граната перевалится на бок и отстрелится скоба. Поэтому — спокойно, бережно и аккуратно.
Через три минуты, отойдя не пару шагов, я со стороны наблюдал творенье рук своих: на живописной местности у подножия крутой и высокой сопки одиноко и сиротливо стоял желты глиняный кувшин и просился в руки, буквально умалял всем своим видом взять его и подобрать.
Я представил как чумазый бача отрывает кувшин от земли и…
Секунда — видит спрятанную под дном гранату.
Вторая — провожает взглядом отщелкнувшуюся чеку.
Третья — понимает, какой сюрприз он подобрал и хочет убежать.
Четвертая — взрыв и веер осколков.
Не судьба ему убежать.
"Ну, все: теперь моя душа спокойна. Можно уезжать".
Хорошие они ребята — братья-мусульмане. Вот только, если хочешь дожить до внуков, не поворачивайся к ним затылком и не позволяй заходить тебе за спину.
38. Как провожают офицеров
Восемь часов езды по очищенной от духов земле — и вечером этого же дня мы въезжали в полк. Все-таки, Дружинин и Сафронов — красавцы. Умеют водить колонну. Проехать четыреста километров за один световой день по Афгану — это из области неперекрываемых рекордов. Собрали нитку возле Кишима и как наддали под шестьдесят километров в час, как помчались с ветерком до самых полковых ворот! Только два раза останавливались за Кундузом и возле Хумрей, чтобы подтянуть колонну. Но как только в эфир шел доклад техзамыкания, что они где-то километрах в семи от командирской "Чайки", то колонна снова трогалась и перла с прежней скоростью.
Проехали Айбак…
Вот оно — Ташкурганское ущелье. Совсем скоро будет полк, осталось всего несколько километров…
И — знакомый, надоевший пейзаж. Слева — горы, справа — пустыня…
Какие же у нас красивые горы! Не то, что в этом долбаном Файзабаде. В наших горах мне знакома каждая расселина. И пустыня у нас — лучшая в Афгане. За этой пустыней — Союз. А за Кундузом и пустыни какие-то угрюмые и нет за ними ни хрена.
Последний поворот. Двести метров и распахиваются серые полковые ворота с красными звездами, подобно тому как тыщу лет назад распахивались крепостные врата, принимая княжескую дружину из набега на Царьград.
Я чуть не рухнул с бэтээра.
За воротами, прямо возле КПП стоял наш оркестр во главе со своим маленьким дирижером. Взмах его рук и…
Славянка!
Военный марш, который сопровождает солдата от военкомата и до дембеля.
Тот самый марш, с которым наши деды уходили на Великую Отечественную и возвращались с нее.
Тот самый марш, который в нашей стране знают все с пеленок — сейчас играют в
Как же я соскучился по полку!
За те полгода, что я прослужил в полку, пункт постоянной дислокации как-то незаметно сумел стать моим
Славянка эта еще… Душу бередит. Даже слезы навернулись. До чего же хорошо возвращаться домой!
Оружие и амуницию — в оружейку. Завтра все разберем и все почистим. Обед, он же ужин, не по распорядку, а по готовности подразделений. С ласточкой тоже завтра разбираться будем — мыть ее, чистить пулеметы, обслуживать движки. После ужина баня с
Прямо как белый человек себя чувствуешь.
Вечером на фильме Рыжий подсел ко мне и сообщил новость, которая на несколько дней погрузила меня в раздумья и которую я не решился передавать дальше.