Андрей Семенов – Второй год (страница 91)
Вопрос о месте рождения срезал цену до шестидесяти. Двумя меткими вопросами "живы ли родители и как их здоровье?" и "как идет торговля" Олег довел стоимость яблок до искомых двадцати афошек. Обязательные вопросы о соседях и отношениях с ними, если у семьи своя земля, есть ли знакомые в Кундузе и у кого из них лучше всего делать покупки, довели до того, что бородатый дукандор, все еще хлюпая кровью, преисполнился к нам самой искренней симпатии.
Как же! Ему оказали уважения командоры-шурави! Они поговорили с ним
Мы пообещали.
За месяц армейской операции я сменил язык обиходной речи. Все тридцать четыре дня ночную фишку по три часа мы рубили на пару с Мартыном. А наш Мартын — рассказчик. Все эти Хазановы и плоскоумные до пошлости петросяны в подметки не годятся нашему Мартыну, хотя он не клоун и не фигляр.
Он — рассказчик.
Рассказчик от Бога. Ему не нужно учить текст и вживаться в роль. Ему нужны только три вещи: сцена, стул и микрофон. Ну, и, конечно, зрители, вернее — слушатели. Мартын будет рассказывать долго и обстоятельно, вплетая множество второстепенных деталей. Детали эти вовсе не отвлекают, а, напротив, полностью убеждают слушателей в том, что Мартын не чушь молотит, а знает о чем говорит. Суть рассказа не важна абсолютно, он может нести полную ахинею, но вы развесите уши и будете слушать с открытым ртом и час, и два и, четыре.
Чаще всего Мартын рассказывал в карауле, в курилке в часы бодрствующей смены. Само собой о том, как на гражданке водку и пил и девчонок трахал, причем вы начинали верить, что водку он пил тазиками, а под окна его общаги сбегалось пол-Киева поклонниц. Но не только про секс и бытовое пьянство. Были великолепные, много раз рассказанные и выслушанные рассказы о его поступлении в СПТУ или привод в милицию. Про драку село на село или попадание в вытрезвитель столицы Советской Украины на Седьмое Ноября от избытка патриотических чувств вместе с красным флагом, который Мартын нес на демонстрации. Именно за то, что менты признали в Мартыне знаменосца, его и отпустили, дав нюхнуть нашатыря.
Мартын садился в курилке, закуривал и начинал свой разговор с охранявшим калитку караульным, который через минуту заканчивался словами:
— А вот со мной, помню, случай был…
И дальше следовал "случай".
Те, кто во время рассказа про "случай" заходили в курилку, из нее уже не выходили до тех пор, пока не наступало время им или Мартыну заступать на пост. Бывало, что и разводящие увлекались рассказом и часовые перестаивали минут по пятнадцать на постах. Через час рассказа весь караул плавно перемещался из караулки в курилку, оставив только одного начкара дежурить на телефоне и сторожить пирамиды с автоматами. Отдыхающая и бодрствующая смены, два десятка не самых глупых на свете пацанов, разинув рты и растопырив локаторы, внимали Баяну.
Речь Мартына имела одну особенность: чисто говоривший на русском языке, Мартын по мере рассказа увлекался, начинал вставлять украинские словечки, потом русские и украинские слова шли вперемешку и, наконец, через полчаса Мартын вещал уже на чистой "ридной мове".
Надо ли говорить, что в пятой роте даже узбеки могли "размовляти"?
А что прикажете делать? Рассказ-то интересный! Всем хочется узнать, чем там дело кончилось.
Если бы Мартын был не хохлом, а англичанином, французом или там немцем, можете не сомневаться — все инязы Советского Союза зачисляли бы дембелей пятой роты без экзаменов, лишь по результатам собеседования.
Тридцать четыре ночных смены по три часа каждая. Лучший способ против сна — разговор "за жизнь". На блоке во время ночной фишки мы стелили матрас в том месте, откуда лучше всего просматривалась местность, укладывались поперек него валетом на животы, наставляли свои пулеметы на кишлак и на выход из ущелья и начинались бесконечные ла-ла-ла. Мартын чесал мне по ушам. Наконец, наступила ночь, когда я заявил Мартыну:
— Мартын!
— Шо тоби?
— Давай заспиваемо?
— А шо?
— Як шо? Писню?
— Яку писню?
— Як яку? Файну!
И мы исполняли дуэтом:
— Ось, дывысь, Сэмэн, — Мартын показал рукой в сторону кишлака, — твои братаны до тэбэ прийшли.
Раннее утро. В горах уже было светло, только на нашем уровне стоял еще зыбкий полумрак от отблесков горных вершин по ту сторону долины. В той стороне куда показывал Мартын паслись два ишака. Я сдвинул Мартыну панаму на нос за то, что обозвал меня ослом и пошел в бэтээр будить молодых воинов, умываться и укладываться — сегодня, наконец-то мы уезжаем в полк. Талукан, Кундуз, Перевал, Хумри, Айбак — весь тот же путь, что мы проделали месяц назад, только в обратном направлении. Но, прежде, чем мы снимемся с позиции, у меня осталось небольшое дельце к местным басмачам.
Расстроили они меня.
Во-первых, дважды ночью обстреливали снизу с обратной стороны сопки позицию, которую отрыли деды на ее вершине. В ответ работал Санин "Утес" и, значит, кому-то из черпаков, утром приходилось поднимать на себе наверх тяжелые цинки с новыми патронами к нему. А кому охота нести на себе лишний пуд да еще и в гору?
Во-вторых, эти душманы меня чуть не взорвали за те две недели, что мы тут простояли на блоке.
Когда духи обстреляли ночью наших дедов на сопке во второй раз, то утром нести наверх цинки с патронами выпало мне: Елисей с Мартыном носили в прошлый раз, а Шкарупа кормил нас завтраком. Кроме патронов нужно было еще доставить литров пятнадцать воды на четверых человек. Под воду я запряг Арнольда, как самого здорового, а цинки кинул себе за спину в рюкзак. И вот мы с молодым воином, как два вьючных осла, груженые водой и патронами, поперли. Узкая тропка наверх сопки брала свое начало в сотне метров от нас, в ущелье между сопками, прокрадывалась между двух крутых склонов и вьющейся коброй заползала все выше и выше. Старший должен идти позади и я пустил Арнольда вперед по тропе. Пустил и пожалел об этом: неторопливый прибалт под своим грузом делал уверенные, но очень неторопливые шаги.
Солнышко уже взошло и палило. О мою спину терлись два цинка весом в чертову дюжину килограмм. Еще одиннадцать килограмм железа висели и звенели висюльками-сошками у меня на правом плече с пристегнутой к низу патронной коробкой и перевязанным тряпочкой дульным срезом. Впереди было километра три подъема по жаре и отнюдь не налегке, из-под панамы на виски и за воротник у меня уже текло ручьями, а этот тупорылый литовец не телепается, идет себе спокойнехонько, как по Вильнюсу.
Первый мой кулак — как сказал бы мой школьный учитель физики — на правом плече Арнольда "совершил работу в несколько килоджоулей":
— Прибавь ходу, душара.
Могучий Арнольд ответил тем, что от удара бессловесно колыхнул полями панамы, но скорость не увеличил. Такая невозмутимость и невосприимчивость к физическому воздействию со стороны младшего по званию и сроку службы показалась мне обидной. Другой мой кулак утроил килоджоули на другом плече Арнольда, но не похоже было, чтобы он понял чего я от него добиваюсь. Будто ему на плечо муха села а не сержантский кулак опустился.
— Шире шаг, тащ солдат.
"Товарищ солдат" продолжал свое движение в пространстве прямолинейно и равномерно, нимало не беспокоясь терзаниями своего старшего товарища.
А жара была нещадная… Да и весу у меня при себе — не стакан семечек…
Я снял с плеча пулемет и хотел прикладом несильно врезать Арнольду по чугунному затылку, но тот вдруг
Честное слово! И так-то шагал уверенно и чинно, как советский народ к коммунизму, с той же самой черепашьей скоростью, а тут и вовсе встал и стоит.
— В чем дело, Арнольд?
"Может, у пацана тепловой удар? Жара-то и в самом деле сильная, а парень только первый год служит, еще не акклиматизировался".
— Арнольд, ты там живой?
Арнольд был живой и даже умел говорить:
— Анд-дрей, — в своей обычной манере, тягуче и с расстановкой изрек он, — тут как-кий-йето ус-сик-ки.
"Усики? Какие на хрен усики?"
— Какие на хрен усики, урод?! Я тут с тобой до вечера, что ли, по этим грёбаным сопкам бродить должен?! А ну, вперед!
Мой кулак со всей дури приплюснул панаму Арнольда и совершил работу об его голову. Импульса ногам это не придало — Шимкус не сдвинулся вперед ни на сантиметр.
— Анд-дрей, — он даже говорить скорее не стал, флегматик, — я же сказ-зал: там — ус-сик-ки.
Меня, заинтересовало, что же такого там увидел наш Арнольд и я отодвинул его с тропы:
— Сейчас посмотрим: какие там у тебя усики-трусики.
Я не сразу их увидел.
Три тонких волоска сталистой проволоки торчали посреди травы и были совершенно незаметны на фоне кустиков выжженной солнцем жухлой травы. По склонам сопок, вдоль тропы и даже местами и на ней жарились в полученном пекле пучки травы с узкими и жесткими как шило стебельками. Разглядеть на местности три тонких проволочки, которые сливаются с общим фоном — невозможно! Конечно, невозможно, если я, даже после того как Арнольд показал мне место, таращился и выискивал эти страшные усики, стараясь отличить их от травинок. Вдобавок — на ярком солнце.