Андрей Семенов – Второй год (страница 72)
Долина все расширялась и расширялась пока, наконец, горы впереди нас не встали стеной. Выход из долины был похож на узкое горлышко бутылки. Горы справа и слева подошли почти вплотную к дороге, а сама дорога стала заметно забирать вверх. Когда подъехали к стене гор стало видно, что никакая это не "стена". Просто левая гряда вошла высоким гребнем в речку и выгнула ее в нашу сторону. Речка понизу дугой обтекала этот гребень и дорога, идущая почти параллельно ей, тоже делала дугу вместе с руслом. Зато правая гряда шагнула вплотную к бетонке и нависла над нашей колонной, уходя почти отвесно вверх. Дорога пошла вверх все круче и лепилась к правой гряде все теснее. Левая кромка все мельчала, мельчала и все-таки оборвалась вниз вертикальным обрывом.
Мы въезжали на перевал. 1700 метров над уровнем моря.
Крутой склон высокой горы был стесан и по нему была пробита двухполосная неширокая дорога. Справой руки метров на восемь вертикально вверх уходила осыпь, стесанная прокладчиками дороги и выше этой осыпи гора уже более мягко клонилась к вершине. Слева был вертикальный обрыв и чем дальше мы въезжали на перевал, тем глубже он становился.
Нет, я не вспотел от страха и волосы не шевелились у меня на голове от ужаса. Я вспотел от жары и волосы шевелились от встречного ветра. Но жутко было смотреть на мир сверху вниз. Далеко внизу, метрах в восьмистах под нами, лежал кишлак и нам сверху, как с самолета, были хорошо видны желтые квадратики полей и глиняные халупы аборигенов. Дехканин с мотыгой казался не больше козявки. Метрах в трехстах под нами пролетело четыре голубя и было непривычно и странно наблюдать летящих птиц
Ненормальный, перевернутый мир — в котором можно смотреть на высоко летящих птиц сверху. Наверное, водолазы испытывают те же чувства, глядя на рыб снизу.
Я набрался мужества и посмотрел вниз. Внизу тянулась ржавая цепочка того, что осталось от техники, слетевшей с обрыва — ржавые рамы грузовиков и обгорелые корпуса брони. Не смотря на жару, холодок прошел по спине и я вцепился в люк и напружинил ноги, готовясь к тому, что если Адик вдруг как-то "нет так" вильнет рулем, покинуть броню в экстренном порядке. Но Адик рулем не вертел и скоро дорога стала спускаться с кручи. Перед нами открывалась новая долина, шире прежней — мы подъезжали к Кундузу.
В Кундузе стоял штаб нашей дивизии, дивизионные службы и гвардейский мотострелковый полк. Я прикинул, что на всем пути от Хумрей до Кундуза по нам не было сделано ни одного выстрела и понял, что пока мы воевали под Айбаком и Хумрями, Кундузцы тоже не сидели без дела, а чистили для нас дорогу. Спасибо им за это — это по-товарищески так поступить.
Наш бэтээр был предпоследний в колонне и мы должны были в случае поломки взять на буксир отставших. Но все машины дошли до Кундуза без поломок. Если учесть, что больше половины машин в полку выработали по два-три ресурса, то нашими техниками и водителями можно гордиться!
До самого Кундуза мы не доехали: колонна уткнулась в редкие сосны и повернула направо.
Честное слово — самые настоящие сосны! Пусть они стояли не так часто как в настоящем бору в котором я собирал маслята, но они были точь-в-точь как те сосны, что растут в нашей деревне, где я гостил каждое лето у бабули с дедом. Жара — полтинник. Сосна — дерево северное, прохладу любит. От сумасшедшей жары несчастные деревья выдавали тройную порцию смолы и такой дух шел над колонной, такой домашний дух!..
В голову полезли невоенные мысли о доме и я, помахав соснам, отвернулся от них смотреть вперед и глотать пыль от передних машин, потому, что бетонка в этом месте кончилась и мы въезжали на какой-то пригорок. Скорость упала до нормального человеческого шага — Дружинин собирал колонну. Поднявшись на пригорок, мы поравнялись с неким военным объектом за провисшей колючей проволокой. Военный объект состоял из двух ЦРМок, поставленных под углом друг к другу. В основании угла стояла большая емкость из той резины, которая идет на автомобильные камеры. Емкость была высотой почти по пояс. В нее была налита вода и из нее торчал шланг, подающий эту воду, а в самом резервуаре весело плескалось человек шесть пацанов, в которых и без формы легко можно было признать солдат срочной службы.
Эх, разрешили бы мне!.. Уж я бы из того резинового лягушатника до ужина бы не вылез…
— "Черный тюльпан", — повернулся к нам Акимов и указал рукой на ЦРМки.
"Черный тюльпан" — это дивизионный морг. У нас в полку не было морга — всех погибших возили на вертушках сюда, в Кундуз. Тут их мыли, одевали в парадки, укладывали в гробы и вместе с гробами запаивали в цинковые контейнеры. Отсюда цинки разлетались по всему Союзу на обычных военных самолетах — никаких траурных цветов на фюзеляжах тех самолетов не было. Сегодня летуны возят заменщиков, завтра — комиссию, послезавтра — гробы. Работа у них такая — грузы и пассажиров возить в Союз и обратно.
Я представил, как вот эти самые пацаны, которые сейчас, смеясь и прикалываясь друг над другом, плещутся на нашу зависть в холодной воде посреди афганского зноя, своими руками моют растерзанные, грязные тела погибших на операциях пацанов. Как на пропитанный трупной смердью цинковый стол кладется недвижимое тело в окровавленных лохмотьях и стоптанных ботинках. Как лохмотья срезаются ножницами, убитый остается совершенно голый, с рваной раной в боку или голове и его начинают окатывать из того самого шланга, из которого сейчас вода льется в резиновую емкость, охлаждая разгоряченных работой санитаров. Потом, дав убитому обсохнуть на сквозняке, его кое-как, наскоро, обряжают в казенную парадку и кладут в казенный гроб. Заколачивают крышку и к крышке сверху прибивают форменную фуражку.
Всё!!!
То, что еще вчера было солдатом, человеком и чьим-то сыном, стало готовыми к отправке консервами.
Досрочный дембель!
То горе, которое завтра внесут в чью-то квартиру, та непреходящая душевная боль которая вырвется наружу криком внезапно и рано постаревшей матери и пеленой не пролившихся слез застелет глаза поседевшему в пять минут отцу — это горе рождается тут, в двадцати метрах от меня, рядом с радужными брызгами и веселым гомоном бассейна.
В "Черном тюльпане".
Я пытался угадать кто из этих веселых санитаров завтра, покинув ненадолго свое место в бассейне, будет окатывать меня из шланга? Этот или вон тот? Не бывает войн без убитых и, значит, завтра сюда одного за другим начнут привозить трупы пацанов и офицеров нашей дивизии.
"А эти", — я снова посмотрел на санитаров, — "будут так же весело, как ни в чем ни бывало, плескаться в бассейне, будто и нет никаких трупов за рифленым металлом ЦРМок. Как можно радоваться жизни в двух шагах от убитых?!".
В армии не выбирают место службы и должность. Приказали бы мне — и я бы точно так же мог сейчас сидеть в холодной воде, выбивать руками брызги и глядеть вслед "посторонней" колоне, пылящей мимо меня, и угадывать кого именно из сидящих на броне буду завтра окатывать из шланга.
"Бр-р!" — меня передернуло, — "Слава Богу, что я служу в пехоте, а не в "Черном тюльпане"!".
Адик, услышав про "Черный тюльпан", наддал газу и обогнал два передних бэтээра, уводя нашу ласточку от этого проклятого места.
Не положено самовольно менять свое место в колонне, но суеверие сильнее дисциплины.
Показалась длинная "взлетка", обнесенная колючей проволокой. На ней стояли три "Антонова" с выключенными двигателями. Проехав до конца взлетки, наш бэтээр встал вместе с колонной. Получив от Акимова подзатыльник, Адик отогнал ласточку на прежнее место на две машины назад. Сколько будет стоянка — никто не сказал. Никто не сказал: ночуем мы в Кундузе или едем дальше. Пацаны попрыгали с брони и приступили к тому действию, которое начинается прежде всего после остановки колонны — оправке. Образовалась километровая цепочка "писающих мальчиков".
"Черт возьми! Команду разложить костры тоже никто не давал", — я был недоволен нераспорядительностью командиров, — "что нам теперь — сухпаем давиться?"
Два хохла, Мартын со Шкарупой, пробили дырки в банках с кашей, расставили восемь штук прямо на дороге перед носом машины и двумя огнями разогрели наш поздний завтрак. Акимова вызвали по рации, но мы ему оставили мягкого хлеба и одну разогретую банку — остынуть на такой жаре она все равно не сможет даже за час.
Вообще Акимов неплохой мужик, только отношения у меня с ним сложились странные. Придирается он ко мне чаще, чем к другим, если моя мнительность мне не врет. Я его за день раз двадцать услышу:
— Сержант Семин, ко мне.
— Сержант Семин, почему не занимаетесь по распорядку дня?
— Сержант Семин где ваши люди?
— Сержант Семин, почему не по форме одеты?
Ну и так далее. На эти вопросы у меня есть только два ответа: "Почему? По кочану", "Где? В Караганде". Но не стану же я, сержант, командир отделения, отвечать так, как подсказывает мне здравый смысл старшему лейтенанту, заместителю командира роты?