Андрей Семенов – Второй год (страница 74)

Вот мимо стоянки этой все пережившей на своем веку техники мы и вырулили на Талукан.

Езды от Кундуза до Талукана — часа два. Если судить по карте, то кишлак — не из мелких и его должно было быть видно издалека. Мы проехали час и никакого кишлака впереди я не увидел. Проехали еще полчаса — никакого кишлака не было. А он уже давно должен был показаться впереди слева от дороги. Проехали еще пятнадцать минут и я не выдержал:

— Может, вам карту перепутали, тащ старший лейтенант? — спросил я у сидящего впереди меня Акимова.

Акимов сполз в люк, снова расстелил на коленях карту. Я посмотрел на нее, потом направо. Кажется, вон те горы повторяли контуры, нанесенные на карту. Но напротив тех гор должен стоять кишлак, а его не было! Ну не иголка же, в самом деле?! Талукан только в ширину километра три будет. Где, спрашивается, тот Талукан?

Мы увидели Талукан только когда подъехали к нему вплотную, метров за пятьдесят.

30. Осада Талукана

Меж двух горных систем лежало широкое-широкое ровное как огромная столешница плато. Если смотреть с одного края на другой край, то это плато кажется единой целой поверхностью без единой морщинки или бугорка. Однако ближе к центру оно обрывалось круто вниз метров на сорок и через пять километров снова вздымалось на прежний уровень, образуя просторную и длинную долину с речкой. В этой скрытой от наблюдателя долине и лежал Талукан. Еще минуту назад мы видели противоположный край той равнины по которой ехали и принимали его за продолжение той почти гладкой поверхности, на которой находились сами. Теперь мы могли увидеть долину на сколько хватало глаз. Она уходила вправо и влево и пряталась от наблюдения за краем нашего обрыва. Примерно посередине долины протекала речка. От обоих ее берегов к краям долины разбегались глиняные халупы афганцев.

Афганские кишлаки ни в чем не похожи на русские села, даже в планировке. У нас — изба к избе, забор к забору. Сплошная улица. Там, где в заборе прогал — переулок. У афганцев мазанка стоит прямо на том поле, которое обрабатывает семья. Может стоять в центре этого поля, может в углу, но поле обязательно не за околицей, а сразу за порогом. Поля непременно обнесены невысокими глиняными дувальчиками. За этим дувальчиком начинается поле соседей и стоит соседская халупа. Если русская деревня в плане напоминает карточный пасьянс, то афганские кишлаки — лоскутное одеяло, которое шили из кусков разного размера и формы.

Колонна встала перед кишлаком. Дружинин то ли выслал разведку, то ли ждал приказа. К нашей машине подошел старлей-сапер и попросил закурить. Я его знал в лицо: это был тот самый взводный, который вместе с командиром саперной роты снимал неизвлекаемую мину под Мазарями. Желая оказать уважение хорошему человеку, пусть и не моему командиру, я скомандовал Адику, Адик — Арнольду, Арнольд порылся в коробках и из люка показалась пачка "Ростова".

— Курите, товарищ старший лейтенант, — разрешил я и протянул саперу пачку.

— Твои орлы? — спросил сапер Акимова, вытаскивая сигарету.

— Мои, — не без гордости признал Акимов.

— Берите прозапас, тащ старший лейтенант, — в благодарность за "орлов" расщедрился я.

На наш бэтээр шагнул с кормы "дробь первого" Аскер и, увидав у меня в руках пачку дорогих сигарет, крикнул своим дедам:

— Адам, Леха! Кеттык! Сэмэн "Ростовом" угощает.

Некурящими в нашем экипаже были только Акимов и Арнольд, поэтому пачка уполовинилась за минуту. Никого я не собирался угощать — я хотел хорошего и храброго человека уважить, но ведь не откажешь же? Я кинул пачку с остатками сигарет Арнольду и показал ему кулак — не дай Бог пропадет хоть одна сигарета Когда пришли пацаны с третьего взвода, я заявил им:

— Кончился "Ростов". Курите "Донхилл".

Самые ужасные сигареты в мире — это "Донские", ростовской табачной фабрики. Были же на складе ярославские "Охотничьи"? Хорошие сигареты. "Памир" — куда ни шло. Но "Донские" — это не сигареты, а газовая атака отравляющими веществами. И как нарочно их уже третий месяц выдают нам в качестве табачного довольствия. По сердцу сказать, эти "Донские" годятся только на косяки — своим вонючим дымом конопляный запах чарса перешибать. Как бы в издевку над качеством в полку эти сигареты окрестили на американский манер — "Донхилл".

Полноценного перекура не получилось, потому что далеко впереди Скубиев флажками показал команду "по машинам". Старлей-сапер побежал к своей роте, а мы забрались обратно на броню. Скубиев крутанул флажком в воздухе и Адик вслед за остальными водилами завел движки.

Колонна стала втягиваться в Талукан.

Длинная зеленая лента, сверкая на ярком солнце сталью брони словно змея чешуей, начала вползать в кишлак. В одном месте крутой обрыв был срыт так, чтобы образовалась ложбина. По этой ложбине была проложена более-менее удобная дорога для въезда. На вершине обрыва прямая нитка колонны ломалась вниз и выпрямлялась снова уже в кишлаке. Видимо головные машины шли на первой пониженной скорости, потому что колонну можно было обогнать спокойным шагом, до того медленно она продвигалась вперед. И опять мы — предпоследние. Наша ласточка начала скатываться по наклону с кручи тогда, когда голова колонны была уже глубоко в кишлаке.

— Усилить наблюдение, — скомандовал Акимов.

Не дураки — сами знаем. "Военный" кишлак, сразу видно. Когда въезжаешь в мирное селение: в Мазари, Ташкурган, Айбак или Ханабад, то местные жители не прерывают своей привычной жизни. Тот, кто торговал, продолжает торговать. Тот кто куда-то шел, не меняет направление. Изредка глянут из-под ладони на колонну и тут же теряют к ней интерес. За шесть лет они навидались всяких колонн. Мы для них уже не диво. А в этом Талукане — ну не души! Будто вымер кишлак. У меня с брони хороший обзор на три километра влево и километров на пять вперед и нигде я не наблюдаю ни единого человека. Да что — человека? Ни собак, ни кур, ни коз. В нормальный кишлак въезжаешь — только успевай смотреть под колеса. Ни афганцы, ни их скотина страху не знают. Лезут куда их не просят, будто не тринадцать тонн легированного металла перед ними, а ветхая деревянная арба. А тут — тишина. Несколько квадратных километров жилых строений и полная тишина. Кроме гула движков никаких посторонних звуков.

От этой тишины мои руки, занятые пулеметом, напряглись и подобрался живот под бронежилетом. Я отмотал от своей "виолончели" подшиву, которая предохраняла ствол от лишней пыли и снял свой инструмент с предохранителя. Немного подумав, я решил не досылать патрон в патронник.

— Пулеметы на десять, — скомандовал Акимов Арнольду.

Башня передо мной поплыла, разворачивая башенные пулеметы влево-вперед. Колонна продолжала двигаться все так же медленно и я не знал сколько прошло времени — минута или пять. В моей голове рождались и не находили успокаивающего ответа быстрые мысли:

"Почему нет мирных?"

"Почему мирных не вывели из кишлака до нашего прибытия? Мы бы их увидели при подъезде"

"Если мирные в кишлаке, то почему колонну не вышли встречать старейшины?"

"Если мирные сидят и прячутся в кишлаке, то почему не слышно голоса скотины? Тут должны быть коровы и козы. И не одна сотня голов"

"Из всей домашней птицы — только голуби".

"Если кишлак духовской, то где сидят эти мирные? По халупам?"

"Где бабы и ребятишки? Где ханумки и бачата?"

Я успел понять, что кишлак засадный раньше, чем начался обстрел. Колонна шла плотным строем с малыми интервалами между машинами. Садить начали по середине колонны. Десятка два автоматов и минометы. Прислушавшись к уханью, я насчитал три миномета, хотя мог и ошибиться. Ноги мои уже стояли на матрасе в десантном. Слева меня прикрывала крышка люка, я облокотился грудью на край проема и, во что-то уперев скользящие по броне сошки, выставил пулемет на два часа, готовый к бою. Ни одной цели я не увидел. Стрекот автоматов стал стихать. Легко отличить наши автоматы от духовских: у нас у всех АК-74 или АКС-74, что в общем-то одно и тоже. А у духов — АКМы. Калибр больше и звук ниже. АКМы, судя, по звуку отходили и не стреляли, а отстреливались. Зато минометы наддали во все три ствола. Духовским минометчикам не обязательно быть высококлассными специалистами. С них довольно будет и того, если они с километра расстояния будут класть мины в ста метрах от колонны. Колонна длинная. По ней не промахнешься. Просто кидай мины в ствол и наводи в нашу сторону. Радиус разлета осколков у мины — метров триста. За минуту миномет может выплюнуть дюжину мин. В кого-нибудь, да обязательно попадет.

Голова колонны стала отвечать огнем из башенных пулеметов и стрелкового оружия, а я не видел ни одной цели. Судя по уханью минометов, ближайший находился за три поля от меня. Поля перегорожены дувалами. Между мной и минометом еще две цепочки тополей, которыми обсажены края полей. Мне его не было видно. А очень бы хотелось посмотреть на минометчиков сквозь прицел пулемета. Минометы стихли, вероятно израсходовав весь запас мин. Зато автоматчики рассредоточились по бокам колонны и лупили метров с четырехсот, отвлекая внимание на себя и давая своим минометчикам собрать манатки и смотаться подальше. Наш бэтээр взял правее и обернувшись я увидел, что мы объезжаем машины РМО, ремроты и роты связи. Впереди всех стояла командирская "Чайка" — командно-штабная машина на базе БТР-60. Обоз, ремонтники и связь встали, пропуская пехоту на помощь разведке и саперам. Цели я по-прежнему не видел ни одной и очень досадовал на то, что за двести метров впереди меня идет война, а я даже не вижу в кого стрелять. Арнольд дал из башни пару очередей по курсу влево-вперед. Наверное, получил команду по рации. Но я не был уверен в том, что он видит цель. Пусть даже и не видит. Но из КПВТ можно запросто осыпать любой дувал, чтобы облегчить видимость.