Андрей Семенов – Второй год (страница 43)

Узнав о мороженом мы поняли, что этих америкосов мы как захотим так и порвем: больше трех дней войны с нами они не выдержат. Проголодаются.

За Мазарями колонна как обычно встала, дожидаясь прибытия задних машин. Полк растянулся километров на шесть и, не дождись он прибытия техзамыкания, к Тимураку и Биаскару полковая колонна могла растянуться на все двенадцать. Справа и слева от дороги нас ожидали наши дорогие афганские союзники из восемнадцатой пехотной дивизии Царандоя.

Во всеоружии.

Вдоль дороги стояли ряды шатровых палаток, которые храбрые афганцы разбирали, сворачивали и складывали в "Зилы". Десяток "Зилов" был уже загружен мягкой рухлядью. Возле того места, где остановился наш бэтээр, стоял "Зил", до верху груженый кроватями: панцирные сетки в середине, спинки с никелированными дужками — вдоль бортов. Это был не единственный грузовик, перевозящий мебель, потому что поодаль из кузовов таких же "Зилов" пускали веселых солнечных зайчиков никелированные дужки. Принадлежность "Зилов" к армии, а не к грузовому агентству выдавали прицепленные сзади пушки: те самые знаменитые сорокапятки, которые сдержали танки Гудериана под Москвой. Я сравнил эти пушчонки с нашим башенным пулеметом и отдал предпочтение пулемету. По другую сторону дороги было еще интереснее: там стояли афганские танки. Лучшие танки всех времен и народов — легендарные Т-34 тряхнули стариной и, вместо того, чтобы почетно стоять на постаментах, ехали сейчас на войну. И, наконец, точку моим наблюдениям за союзниками поставили три афганца: они пытались закинуть в кузов поверх кроватей огромный, литров на сто, котел для плова.

Увидев подготовку Царандоя к выезду, я как стоял на броне, так и сел на нее и начал сползать.

Во-первых, в полку никто и никогда не брал на операции палатки. У нас их просто не было. У каждого при себе обязательно была плащ-палатка, но не более того. У сноровистых экипажей были еще масксети, чтобы сделать на привале полог от солнца. Спали в бэтээре или возле него, в зависимости от погоды, но не в палатках же! Зачем возить с собой лишнее? Кинул матрасы в десантное отделение — вот и живи. Десантное становится и палаткой, и спальней, и гостиной, и кабинетом, и комнатой для приема гостей.

Во-вторых, кровати.

Я представил, как обезьяны под обстрелом носят и устанавливают эти кровати и укрепился в мнении что они обезьяны и есть. Лучше бы десяток минометов взяли. В один "Зил" погрузили бы минометы, во второй — ящики с минами, в третий и четвертый — минометные расчеты. Всё больше бы проку было.

В-третьих, достаточно первого и второго, чтобы понять, что вести речь не о чем: четыре тысячи отборных сарбозов были равны нулю. Воевать они не собираются и не будут. Надеяться нужно только на себя и на пограничников.

Через пару часов в Шибиргане встретились с пограничниками и оказалось, что на них надежды мало. Мотоманевренная группа доблестных погранвойск базировалась в Союзе, в Афган перебрасывалась на вертушках и, чтобы не перегружать винтокрылые машины, погранцы с собой на войну брали только то, что могли унести в карманах. В Афгане они пересаживались на бэтээры и налегке ехали громить врага.

Я оглянулся на хвост полковой колонны:

"Раз, два, три, четыре, пять…", — я насчитал восемь гаубиц из артдивизиона и за ними еще две установки залпового огня "Град", по сорок стволов в каждой.

Перевел взгляд на коротенькую колонну погранцов, сопоставил ее с нашими шестью километрами и окончательно убедился в том, что кроме нас воевать будет некому. Не было страшно, что нас только одна тысяча, а их пять. Да хоть десять! За Баценковым я не боялся никого. Просто пехоте будет больше работы. Вот если бы погранцов было раза в два больше, да еще они догадались бы взять с собой пару гаубиц или четверку минометов…

Я вспомнил пограничников, которые стояли на вышках в тот день, в который я попал в Афган. Мы, четыреста сержантов Советской Армии, сидели в загоне за колючей проволокой, а два чванливых индюка в зеленых фуражках и отутюженной форме, с автоматами на плечах взирали на нас свысока. А ведь мы были не духи, не зеленые салаги. Мы уже по полгода отслужили в учебках, получили звания и кое-что умели в этой жизни.

— Вам только на вышках стоять! — крикнул я погранцам и сплюнул в их сторону, — Вешайтесь, уроды!

Погранцы неприязненно посмотрели на меня, но промолчали. Наша колонна снова тронулась. Отъезжая от погранцов, я показал им "от ладони до локтя" и отвернулся от них смотреть вперед.

Андхой к ночи взяли в кольцо.

В пятистах метрах от крайних домов пехота вкопала свои бэтээры и отрыла окопы для стрельбы с колена. Пулеметчики рядом со своими пулеметами раскладывали на плащ-палатках ленты. Снайперы пристреливали ориентиры.

Больше половины кольца охватили мы, примерно треть — Царандой и оставшийся небольшой сектор — погранцы. Днем в Андхой вошли хадовцы и объявили, что время на выход мирных жителей два часа, время на капитуляцию гарнизона — шесть часов. По истечении этого срока начнется штурм.

В боевых порядках пехоты был организован пункт пропуска. Проще говоря, там встал КУНГ с особистами и два Уазика с их афганскими коллегами их ХАДа. Попытки покинуть Андхой в других местах пресекались огнем на поражение без предупреждения.

Наш бэтээр стоял в километре от пункта пропуска и мне не видно было во всех подробностях как происходит фильтрация, но хвост их мирных, в основном из женщин и детей, протянувшийся от Андхоя, мне было видно очень хорошо.

Царандой сделал пару пристрелочных выстрелов из своих грозных орудий, попал по погранцам и их попросили больше не стрелять. Погранцы, ошеломленные внезапным обстрелом со стороны "своих", стали еще глубже врываться в землю.

К вечеру гарнизон капитулировать не решился.

Мы варили ужин на два экипажа взвода связи. Тихон был начпрод, Женек и Нурик в казане жарили лук, к которому позже предполагалось добавить тушенку и кашу, я следил за костром, чтоб он не потух и не разгорался сильнее нужной меры, а Константин был прислугой за всё. Но толком поесть нам не дали: пришел Михайлов и приказал связистам убыть в подшефные подразделения. Я с грустью поглядел на казан, в который только что засыпали тушенку и с очень большой неохотой и сожалением пошел в пятую роту. В качестве утешительного приза я потребовал у Тихона тушенку, сгущенку и кашу. И не пачку хлебцов, а настоящий белый хлеб.

Когда я доложил Бобылькову о прибытии, то уже наступила ночь, а героический гарнизон еще не успел сдаться.

В воздух из разных мест полетели первые осветительные ракеты.

— Оу! Сэмэнчик! — командир пятой роты обрадовался мне как родному, — Здорово, земляк.

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант.

— Есть будешь? Садись с нами.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант, — отказался я, — у меня с собой.

— Ну, тогда налаживай свою шарманку, давай связь с комбатом.

— Сейчас сделаем.

Есть мне перехотелось, жратва у меня была при себе в рюкзаке, а ночь, как известно, длинная. Я решил, что как бы мне ни было тяжело, с моими тремя банками, я продержусь до рассвета и не умру голодной смертью. Я связался с Полтавой и Геной, убедился, что связь отличная, и передал гарнитуру Бобылькову. Пока ротный разговаривал с комбатом, где-то высоко-высоко послышался ровный гул мощного мотора: над нами появилась вертушка. Видеть ее мы не могли, но по звуку догадывались, что она кружит где-то над нами. В небе вспыхнула вспышка и авиационная осветительная бомба закачалась на парашюте километрах в двух над Андхоем. Сразу стало светло. Отчетливо и резко проступили очертания домов, не отбрасывающих тени. Вот он — Андхой. Как на ладони. И каждый камешек ясно виден на подступах к нему. Если бы какой-нибудь отчаянный басмач решился идти на прорыв, то был бы при таком ярком освещении немедленно обнаружен и уничтожен.

За первой бомбой вертушка скинула вторую и летала почти час, освещая местность.

Когда она улетела, минометчики запустили осветительную мину. Со звуком, разливаемого из большой бутыли вина, она по параболе долетела до Андхоя и раскрыла свой парашютик над ним. Только мину с авиабомбой нечего сравнивать. Бомбы горели минут по пять, а мина и двух минут не провисела. Да и свет от нее не такой яркий.

Метрах в тридцати за командирским бэтээром произошло какое-то движение: артиллеристы расчехляли "Грады" и наводили их на кишлак. Мне было интересно посмотреть как они будут стрелять и я пересел поближе. Стволы "Градов" поднялись, расчеты отбежали от машин и началось светопреставление.

В романтическом полумраке, при неверном свете далекой осветительной мины "Грады" стали отсчитывать духам ракеты.

С обратной стороны пусковой установки вылезал ярко-оранжевый хвост, затенял своим светом свет "люстры" над Андхоем, поколебавшись долю секунды вылетал из ствола и по плавной траектории нес наш пламенный привет засевшим в городе духам. Не успевала первая ракета отделиться от среза ствола, как выпускала свой оранжевый хвост ее соседка и отправлялась вдогонку за первой, убегая от третьей, которая уже неслась на Андхой.

Сорок стволов ухнули за минуту.

Одновременно с залпом первого "Града" от второй пусковой установки протянулась оранжевая радуга до Андхоя.

В городе настал ад: восемьдесят взрывов двухметровых ракет смели половину Андхоя. Начались пожары.