Андрей Семенов – Второй год (страница 4)
Из приказа за номером ноль триста семнадцать полк узнавал леденящую кровь историю о том, что во время проведения операции где-то под Гератом три солдата из Ограниченного контингента подкатили к дукану на бэтээре. Эка невидаль! Даже то, что они собирались затовариваться, не имея при себе денег не поразило ничье воображение: всегда есть возможность открыть кредит, тем более, что самый надежный в мире поручитель висит у тебя за спиной и в его магазине ровно тридцать патронов. Удивило другое: эти придурки убили дукандора и похватали все, что попалось под руку. Коллега убитого из соседнего дукана запомнил номер бэтээра. По нему и установили виновных. Товары из дукана убитого афганца, найденные в бэтээре, изобличили их с головой. Военным трибуналом округа все трое приговорены к восьми годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима.
Полк загудел, дослушав приказ до приговора.
— Уроды, — вполголоса, ни к кому не обращаясь, сказал сзади Кравцов, — номера замазать надо было. Хрен бы их когда нашли.
— А убивать-то зачем? — заступился за убитого Шандура.
— А что их? В жопу целовать, этих обезьян? — осадил Шандуру Гулин.
— Полк, смирно! Слушай приказ ноль-ноль двадцать четыре.
"Ого! Это интересно. С одним нулем — это секретные приказы, а с двумя нолями — это уже совершенно секретные. Интересно, что там засекретили?", — подумал я, отвлекаясь от разговоров черпаков за моей спиной и переключая внимание снова на Плехова.
В Джелалабаде пацаны уходили на дембель. Наутро у них была назначена отправка в Союз. Вечером дембеля прощались с ротой, с частью, с Афганом, со службой. Прощались наверняка хорошо и основательно, с шаропом и чарсом. Черт понес этого старлея-замполита на пацанов! Только прибыл в часть и уже права качать полез! Книжек про войну, что ли, начитался? Короче, слово за слово, чего-то он там нехорошее дембелям наговорил, чего они и услышать-то не ожидали. Те восприняли поучения невысравшего мамины пирожки старлея за обидное…
А ребята два года воевали… У них и награды боевые есть. Перед ними тот старлей — цыпленок с тряпочной башкой, который на свою беду взялся учить дембелей манерам. Вальнули они того салажонка…
Наглухо
Мораль: не лезь дембелям под руку. Ни под горячую, ни под холодную — не лезь. Обходи их стороной как злую лихорадку — и доживешь до своей замены невредимым.
Приговором окружного трибунала одного дембеля подвели под расстрел, троим впаяли от двенадцати до пятнадцати лет "строгача". За какого-то паршивого старшего лейтенанта.
Строй негодующе загудел, но последовала команда "Смирно!" и развод полка был окончен.
И такие басни подполковник Плехов пел перед полком регулярно и не реже двух раз в неделю. После такой "политухи" не хотелось ни жить, ни служить. За каждым углом начинал мерещиться либо прокурор, либо особист. Какая тут служба? Ходи и оглядывайся.
В конце января Плехов переплюнул сам себя.
Завершая утренний развод он не стал нам рассказывать страшные сказки про суровость советских законов, а "поротно, четвертая рота прямо, остальные напра-ВО!" загнал наш батальон, разведчиков, саперов и эрмеошников в полковой клуб. Последовала команда "Садись!", личный состав вальяжно развалился на сиденьях и толстяк Плехов без предисловий вышел на ярко освещенную авансцену. В руке у него было несколько листов машинописного текста.
— Товарищи солдаты и сержанты, — с грустью в голосе начал представление замполит, — послушайте, пожалуйста. Я зачитаю вам письмо, а выводы из письма вы сделайте сами.
Лица барственных дедов и жестоких черпаков перекосили снисходительные улыбки, мол: "мели, Емеля — твоя неделя", но по мере чтения улыбки сползали, лица грустнели, а взгляды опускались в пол.
Перед самим письмом Плехов зачитал приговор Военной Коллегии Верховного Суда СССР…
Где-то под Кандагаром стояла позиция — взвод во главе с лейтенантом. Взвод был поставлен на охрану и оборону и со своими задачами справлялся. Маясь бездельем, ошалев от бесконечной череды похожих друг на друга дней, когда солдаты знают только автомат, пост, прием пищи и сон, а командир взвода не имеет других развлечений кроме выхода на связь в установленные часы, парни нашли себе занятие и приятное, и полезное, и безусловно выгодное. Они стали грабить проходящие невдалеке караваны.
Как и положено в армии, под командованием своего командира — лейтенанта.
Само по себе ограбление караванов дело невозбранное и никому, кроме особистов, не интересное. Если ты вдруг сдуру начнёшь хвастать, что вчетвером ограбил караван, то никого в батальоне этим "подвигом" не удивишь. Дураки не поймут, зачем ты это сделал, а умные посоветуют не трепать языком попусту, а то как бы до особого отдела байки о твоих художествах не дошли. Никто тебе слова упрека не скажет. Хочешь грабить караваны — грабь. Каждый развлекает себя как умеет.
Но убивать-то зачем?!
Зачем нужно было убивать караванщиков?! Ну, вытащил ты, допустим, у них все ценное и красивое — отпусти их с миром. Они же тебе в следующий раз на пути встретятся и снова ты с них, с живых, сможешь шерсти настричь. Обнаружил, что караван перевозит оружие — дай ракету, выйди на связь, сообщи в батальон, что накрыл вязанку Стингеров и охапку гранатометов. Тебе еще и медальку за это дадут, а то и целый орден.
Зачем убивать караванщиков?! Этого никто не мог понять.
Даже, если ты их убил, то разложи их красиво среди ослов и верблюдов, дай им в костенеющие руки АКМ или "Бур", сымитируй боестолкновение. Опять-таки, дай ракету, свяжись с батальоном, сообщи, что при попытке досмотра каравана душманы открыли огонь из наличного оружия и были уничтожены метким ответным огнем. Тогда ты уж точно без ордена в Союз не поедешь. Но убивать только ради того, чтобы убить?.. Только для того, чтобы замести следы?..
Это глупо.
Несколько месяцев взвод резвился на караванной тропе: грабил караваны и убивал караванщиков. Все было шито-крыто, никто в батальоне о проделках взвода ни сном, ни духом, пока не ушел на дембель один солдат из взвода. И вот уже дома, в Союзе он то ли по пьяной откровенности, то ли желая поднять свой авторитет перед дружками разболтал в узком кругу о "делах своих лихих". Один из слушателей на следующий день "выполнил свой гражданский долг" и настучал на болтуна в органы. Местные органы сообщили о "сигнале" в органы Краснознаменного Туркестанского военного округа. Окружные органы спустили сведения в органы Сороковой армии, которые возбудили материал проверки. Во взвод приехали два особиста, которые выяснили только, что пока суд да дело — ищи ветра в поле. Пока "сигнал" шел по инстанциям, лейтенант стал старшим лейтенантом и заменился в Ордена Ленина Московский военный округ, а его компаньоны ушли на дембель.
Особистов, однако, такой поворот дела нисколько не обескуражил: они прихватили с собой в Кабул пару-тройку дедов из взвода, которые во время махновских набегов на караваны сами были еще духами, но кое-что могли вспомнить. В Кабуле дедушки были посажены на гауптвахту без срока ареста, где вскоре один из них "потёк" и начал давать сбивчивые показания. Парню показалось унылым и скучным сидеть до далекого дембеля, зажатым в стенах душной губы и он начал смутно что-то припоминать про убийства караванщиков старшим призывом и даже вызвался указать то место, где закапывали трупы убитых. На позицию немедленно вертушкой сбросили оперативную группу, которая по указке раскисшего деда откопала в песке восемь хорошо сохранившихся трупов.
Немедленно было возбуждено уголовное дело по статье сто второй Уголовного кодекса РСФСР и в места проживания всех сопричастных к налётам пошли отдельные поручения в местные органы УКГБ. Парней, уже несколько месяцев живших гражданской жизнью, арестовали, этапировали в Ташкент, где уже полным ходом шло следствие и после первых же допросов арестованных появились новые жуткие подробности: трупов там было не восемь. Дело рассматривалось на самом верху. Шестерых недавних солдат-срочников приговорили к пятнадцати годам лишения свободы, а старшего лейтенанта к высшей мере. Сейчас командир сидел в ожидании приведения приговора в исполнение и обращался к Съезду.
Никогда, ни до, ни после того дня мне не приходилось больше знакомиться с подобными письмами.
Письмо было адресовано грядущему XXVII съезду КПСС.
Партсъезды проходили раз в пять лет и простые люди, отчаявшиеся найти справедливость на земле, тоннами писали Съезду, как высшей и окончательной инстанции. Разочаровавшись в советском правосудии они взывали к партийной совести коммунистов.
Это письмо Съезду писал наш товарищ. Наш брат.
Наш брат, два года отвоевавший ту же войну, что воюем теперь мы, сидел в мирном Союзе в тюрьме и ждал расстрела. Он ни в чем не оправдывался, он просто рассказывал шаг за шагом свою жизнь. Его биография была ненамного длиннее биографии любого из нас: школа, ПТУ, совсем немного работы и армия. И старший лейтенант с большой любовью описывал своих учителей и свою школу, которую окончил с золотой медалью. Слушая письмо, мы вспоминали своих собственных учителей, с которыми расстались совсем недавно, но которые остались в другой жизни. Старший лейтенант писал, что с детства мечтал о службе в армии и готовил себя к ней. И это тоже находило отклик в наших умах: большинство из нас готовилось к будущей службе — с детства и мы косяками записывались в спортивные секции, чтобы не быть хиляками. Тепло говорилось о военном училище, которое он окончил с красным дипломом. Годы спустя он вспоминал своих преподавателей и командиров, описывал их с большим уважением. Служба в войсках в Союзе была у него совсем короткой: его направили в Афганистан и то, что из его части направили именно его, он воспринимал как проявление большого доверия и большую честь — защищать интересы своей Родины с оружием в руках. Про свою службу в ДРА писал скупо и без героизма. Просто — выполнял задания командования по уничтожению бандформирований. Своей службы на позиции коснулся скупо, но даже по этим двум-трем строчкам мы могли ясно себе представить унылые дни безвестного взвода, потерянного в пустыне на позиции. Если даже в полку, где есть относительная цивилизация, где есть газеты, библиотека, спортзал и несколько раз в неделю крутят фильмы, мы стремительно тупеем и необратимо звереем друг от друга, то что тогда говорить про службу на позиции? Что можно вообще сказать о полутора десятка вооруженных человек, никто из которых не может покинуть крошечный выжженный и пыльный участок планеты, ограниченный со всех сторон траншеями, капонирами с техникой и минными полями? Изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц смотрят они в одни и те же лица и на обрыднувший до тошноты пейзаж вокруг, зная, что до самого дембеля никаких изменений не будет и ждать их бесполезно.