Андрей Семенов – Второй год (страница 5)

Взвоешь от такой службы!

Волком завоешь. Посреди ночи, обдолбившись чарсом, поднимешь обветренное лицо к луне и станешь выть, заглушая и распугивая окрестных шакалов.

— Его расстреляют, товарищ подполковник? — спросил кто-то из саперов.

Плехов сложил листки вчетверо и засунул их в нагрудный карман.

— Не знаю. Может, и помилуют, — вздохнул он вместо ответа, — как Съезд решит. Хотя — вряд ли. Тут политика…

Настроение у всех сидящих в клубе стало подавленным. Не было никого, кого бы это письмо не тронуло. Всем было жалко незнакомого старшего лейтенанта. Слишком глубоким, из самой души криком было это его письмо. Он не просил прощения. Он просил снисхождения. Заверял, что он, воспитанный Коммунистической партией и Ленинским комсомолом, всегда оставался верным сыном своей Матери-Родины и еще может принести ей пользу. Даже оркестранты сгрудились в кулисе, слушая письмо.

Из другой кулисы на сцену двое выводных с автоматами с примкнутыми штык-ножами вывели… Сиглера. Плехов посмотрел в его сторону и из другого кармана достал другое письмо.

— Товарищи солдаты и сержанты. Послушайте еще одно письмо. Его мне прислала простая советская женщина, мать этого… — Плехов снова посмотрел на Сиглера и подобрал слово, — …младшего сержанта.

Видимо подполковник сам был под сильным впечатлением от только что прочитанного письма смертника, потому что письмо матери Сиглера он читал негромко. Но как бы тихо он ни читал, его слышали даже на задних рядах. В клубе сейчас никто не издавал ни звука, ни скрипа.

Писала немолодая женщина, обеспокоенная судьбой своего любимого сына. Нет, он не жалуется, но в его письмах домой сквозит какая-то безысходная тоска. Читая и перечитывая сыновние письма женщина не в силах сдержать слез. Материнское сердце подсказывает, что с кровиночкой что-то не в порядке. Простая женщина, рядовая труженица обращалась к замполиту части, в которой служит ее сын. Может быть, в части имеются неуставные отношения? Может быть сына затерроризировали деды? Ее мальчик рос всегда таким тихим и послушным… А может, он еще не втянулся в службу?

"Урод это Сиглер конченый", — я вспомнил и представил себе мою мать, которая тоже растила меня одна, без отца, — "мать за него переживает, а он, козёл, из части бегает. Чего же такого он ей понаписал, что она к самому замполиту полка обратилась? Только бы моя не додумалась Плехову писать! Позора не оберешься, если такое письмо от моей матери перед полком зачитают. Я ей ничего такого про дедовщину, про то, что летал целыми днями и хронически не высыпаюсь не писал. Я всегда — бодренько… "Все в порядке, мама, твой сын в полку — один из лучших!". Надо сегодня же вечером ей еще одно письмо написать, чтоб не волновалась".

Закончив чтение, Плехов повернулся к Сиглеру:

— Ну, что скажешь, воин?

Сиглер сопел и глядел себе под ноги.

— Твоя мать вон какие письма душевные пишет. Переживает за тебя. Ждет тебя домой. А ты из части бегаешь.

Сиглер засопел громче и стал краснеть.

— Будешь еще бегать? — Плехов подошел к нему вплотную и положил руку ему на плечо, — Будешь еще бегать, тебя спрашиваю?

— Не бу-у-уду, — прогундосил Сиглер.

— Громче, глядя своим товарищам в глаза скажи, — замполит указал рукой в зал.

— Я больше не буду бегать, — чуть громче повторил Сиглер.

— Ну, то-то, — одобрил его Плехов, — конвой свободен, — кивнул он выводным.

— Если кто-то из вас хоть разок пальцем тронет этого… — Плехов обращался теперь к нам, — …этого младшего сержанта, то даю слово офицера — сам лично за руку в трибунал отведу. Вольно, разойдись. Все действуют по распорядку.

На сегодня политико-воспитательные мероприятия были окончены и полк вышел из клуба, жарко обсуждая эти два таких непохожих письма. Все были единодушны — старшего лейтенанта было очень жалко. Мужик в Афгане честно два года оттарабанил, а его уже из Подмосковья выдернули и под "вышак" подвели. А Сиглер — просто урод и ушлепок. Такого "воспитывать" — только руки марать. Никто больше не собирался бить Сиглера. Не из-за снисхождения к нему, а из-за жалости к его матери, наверняка — очень хорошей женщине. Почти такой же хорошей, как мать каждого из нас.

Сиглера в тот же день перевели на скважину. На водокачку, которая питала полк водой. Водокачка располагалась за полком, примерно в километре и бегая ежевоскресные кроссы мы пробегали мимо нее. Если и было в полку место, которое можно было бы назвать санаторием, то это была не столовая, не полковой медпункт и даже не продсклад. Это была водокачка. Во-первых, у них была вода. Это же — и во-вторых, и в-третьих. Во-вторых, вода в отличие от полковой, была не жутко хлорированная, а пресная и когда готовились печатать фотографии за водой ходили именно туда, хоть это и было далеко. В-третьих, раз вода была в неограниченных количествах, то вокруг палатки бурно росла трава и даже тянулись к небу два тонких деревца. В самом же полку не было ничего зеленого — ни травинки, ни кустика — кроме палаток и наших хэбэшек, да и те зелеными были только зимой: летом выгорали добела. В-четвертых, на водокачке не было дедовщины. По своей кротости личный состав скважины опережал даже писарей и за полноценных солдат они не считались. Бить их было не принято. Как женщин и детей. А в-пятых, на водокачке был свой приемник, на котором можно было поймать музыку, чаще всего чурбанскую, или послушать свежие новости… на персидском и китайском языке. Но, сколько волка не корми…

Через две недели Сиглер сбежал и с водокачки.

Навсегда.

3. На Балх

О том, что в январе полк идет на операцию в Балх все узнали дня за два до самой операции.

— Разъелись тут за зиму, — прищурился на нас комбат, когда объявил нам, чтобы мы готовились к выезду, — вон какие загривки нагрызли, пока в полку сидели. Ну, ничего: на Балхе пару килограмчиков скинете.

За других не скажу, а в отношении меня комбат был прав: рожу я себе за три месяца пребывания в полку накусал не детскую. На заготовки-то я чаще других ходил! А чтобы господа черпаки и дорогие дедушки не гневались на наш призыв, что остались голодными, то мы частенько ставили на стол по второй тарелке мяса и сахара, воруя их у пехоты или из прапорской столовой. А со старослужащими и смех и грех: на них не угодишь. Могут и две тарелки мяса умять, а могут лениво ложкой в тарелке ковырнуть или вообще на обед не придти. На ужин, например, они ходили крайне редко, опасаясь за собственное здоровье: чай с бромом, вероятно, был очень вреден солдатам второго года службы. Ну, не ходили — и хрен бы с ними. Они в каптерке сами для себя готовили, голодными не оставались, зато все рыбные консервы с двух наших столов полностью доставались нам четверым. Жаль только, что редко выдавали в масле: в основном "толстолобик в томатном соусе". Неплохие консервы, но не каждый же день месяцами подряд ими давиться? Мы этим толстолобиком в столовой в хоккей играли когда расшалимся. А то еще стали горбушу выдавать. В Союзе красную рыбу было не достать из-под полы, а тут вот она — большими кусками нарезана и по столам разложена. Три недели — горбуша на ужин. Причем, офицерам выдавали селедку-иваси, а солдатам дефицитную красную рыбу. У меня ее было полно, и я менялся со взводниками полгорбуши за одну селедку: и им хорошо, и нам разнообразие.

Дедовщина — дедовщиной, а мое изображение в зеркале сильно округлилось. И даже плечи стали как бы пошире. После той параши, которой нас полгода пичкали в ашхабадской учебке калории нормальной пищи впитывались организмом не в пример охотней.

А вот интересно: раскладка утверждается Главным Управлением Тыла, в этой раскладке расписано: сколько солдат в день должен съедать мяса, рыбы, хлеба, масла, сахара, овощей и круп. Прописано даже количество грамм сухого чая, перца и лаврового листа. Почему нельзя всюду в армии кормить равномерно и одинаково? Ну, коль скоро в армии принято все унифицировать, то какая разница между Ашхабадом и Афганом, Берлином и Улан-Удэ? Если количество жратвы расписано и утверждено, то и кормите везде одинаково, а не держите ашхабадских (да и не только ашхабадских) курсантов в полуголодном состоянии.

Почему то, что положено тебе как "государеву слуге" от Министерства Обороны какой-то прапорщик или начпрод несет себе домой, вырывая куски у тебя из глотки?

Почему за кофе, сгущенку, сыр, мясо, сахар и масло, которые недоступны курсантам, но которых в достатке тут, в Афгане, приходится платить риском для жизни, ранениями, контузиями, а иногда и самой жизнью? Разве можно сопоставлять жратву и жизнь?!

К чему это меня на тему провианта повернуло? А-а, вот к чему: получив распоряжение комбата готовить машины к операции на Балхе, батальон немедленно принялся эти машины укомплектовывать.

Вы думаете, что прежде всего в бэтээр загружается БК — боекомплект? Не тут-то было! БК ты всегда успеешь загрузить. Без него тебя никто из полка не выпустит и его наличие будет проверяться у каждого: от рядового до комбата. При подготовке машины к выезду на боевую операцию в нее первым делом грузятся продукты. В полковой магазин занимаются очереди и, если стоят, допустим в этой очереди человек пятнадцать, то это вовсе не значит, что до прилавка твоя очередь дойдет через четырнадцать человек. Очередь занимают на перегонки не только для своего экипажа, а для всей роты. Едва только человек шесть, нагрузившись картонными коробками, отвалят из магазина, как на их место встает следующий, а из толпы к нему подныривают шестеро подручных и начинается долгое перечисление списка из маринованных корнишонов, венгерских салатов, конфет и тому подобной лабуды. Все то, что не пользуется ежедневным спросом в обычные дни, перед операцией сметается с прилавков почти без разбору и военторг за два дня выполняет месячный план.