Андрей Семенов – Второй год (страница 3)
…На Сиглере.
Отобрав ключи у выводного, замолит полка продлил Сиглеру жизнь.
2. Политико-воспитательная работа
Что тут говорить? Знал свое дело подполковник Плехов. Крепко знал. Не зря носил свои звезды.
Он не проверял тетради для политзанятий. Зачем ему было унижаться до рассматривания солдатских карикатур и каракуль? Пусть этим занимаются замполиты рот: это их прямая обязанность. Или замполиты батальонов, если им делать больше нечего. Плехов не наносил точечных ударов — он "работал по площадям". Он будоражил умы масс.
Редкий развод суточного наряда и караула обходился без пламенных речей полкового комиссара, а если ему случалось перед этим еще и поддать, то развод затягивался надолго, хоть и проходил нескучно.
Самых благодарных слушателей Плехов находил в карауле. Суточному наряду он бросал только:
— Все устав знают? Службу нести в соответствии с Уставом Внутренней Службы, — и шел на правый фланг, к караулу.
Мы, дежурные и дневальные, поворачивали головы вправо, чтобы насладиться бесконечным сериалом "Плехов и караул". Нет, лучше так: "Караул, Плехов!".
Улыбаясь отеческой улыбкой, которая большей своей частью пряталась в складках жира, лоснясь как намазанный маслом блин, Плехов подходил к своим любимцам.
— Больные, хромые, косые, рябые есть? — бодро начинал он увертюру, — Кто не может нести службу?
— Нэ-эт! — заунывно тянул караул, все еще надеясь, что "кина не будет".
Как же это не будет?! Плехов усугубил полчаса назад в командирском модуле не какой-нибудь там брагульник, а самую настоящую самогонку, которую никто не умеет гнать лучше начальника хлебозавода. Земляки они с тем прапорщиком, который чурбанами-хлебопеками командует. Разве ж земляк земляку когда в чем откажет? Вдобавок — вышестоящему земляку. Пока на хлебозаводе печется хлеб и будут дрожжи, заместитель командира полка по политической части обязательно будет обеспечен самогоном.
— В Хумрийском полку молодой солдат застрелился на посту, — доверительно сообщил он караулу так, чтобы его мог слышать весь полк, — Как оказалось, получил из дома плохое письмо от девушки. Кто-нибудь из вас получил сегодня такое письмо? Если получил, то наплюй! Этих шалав у вас еще в жизни будет вагон и маленькая тележка. Да и что за девчонки у вас? Смотреть стыдно. Размалюются, юбки обрежут так, что усы видать. В одной руке сигарета, в другой — стакан портвейна. Вот и дерете вы их на подоконниках по подъездам. А какая должна быть жена, я вас спрашиваю? Жена должна быть такая, как у меня. Берите пример: она у меня не курит, не пьет, и в рот не берет!
При последних словах Плехова оживился не только караул, но и суточный наряд. Заметив в рядах шевеление и вероятно поняв, что сморозил что-то "мимо кассы", Плехов продолжал нагонять жути задушевным тоном:
— В Кундузском полку… На позиции… Молодой солдат, доведенный жестоким обращением со стороны старослужащих, не дожидаясь окончания своей смены, зашел в землянку и перестрелял всех дедов. Четырех человек. Его будет судить трибунал. Итого, небоевые потери — пять человек. И это при хроническом недокомплекте личного состава в дивизии. Обращаюсь к молодым. Если вам тяжело. Если вам невмоготу. Приходите ко мне. В штаб или в модуль. Ночь-полночь. Будите меня и обращайтесь. Вместе мы сможем скрутить любого деда. Обращаюсь к дедам…
На этих словах караул и наряд замирали, потому, что дальше шло соло. Дальше шла ария, почти ежедневно исполняемая, слова которой уже впечатались в наши сердца и души на всю жизнь. Но мы готовы были слушать эту арию безмолвней самых ярых театральных поклонников, потому, что инстинктом чувствовали, что слова эти касаются каждого из нас: дедов сегодня, а духов — завтра, когда они сами станут дедами. И Плехов, хоть и придуривается, изображая нас в лицах, но совсем не шутит.
— Обращаюсь к дедам, — суровел лицом и голосом дородный подполковник, — у вас началась стодневка… Вы заставляете духов чирикать вам… Слух ваш дедовский услаждать: "чик-чирик, звездык, ку-ку…".
Строй прыснул несдержанным смехом: Плехов сейчас очень смешно изобразил молодого бойца.
— Я вам почирикаю! — Плехов погрозил пальцем и смех увял, — Я вам почирикаю! Кто молодого хоть пальцем тронет, вместо дембеля поедет в Термез. В тюрьму номер восемь. Будете там весь срок сидеть среди чурбанов. Там из вас быстро сделают женщин. Это вы только в полку такие грозные, а когда окажетесь за решеткой, на вашу жопу быстро толпа охотников найдется. Вам совсем чуть-чуть осталось до дембеля. Сержанты уйдут через четыре месяца, рядовые через семь. Не омрачайте остаток своей службы. Пусть ваши матери вас дождутся живыми и здоровыми…
И дальше — по тем же нотам. Про дом родной, про матерей, которые ждут своих сыновей и считают дни до их возвращения, про Термез и тюрьму номер восемь, про самосуд, которые доведенные до последней возможности духи устраивают над старослужащими. Про все. Ничего не упускал Плехов, то веселя караул и суточный наряд, то вгоняя их в глубокую задумчивость. "Старый" караул уже давно собрал все свои шмотки и автоматы и терпеливо курил в курилке караульного городка, без паники ожидая, когда замполит закончит напутствовать. "Старые" дежурные уже минут двадцать как вели наблюдение за плацем от своих палаток и модулей, но Плехов еще долго не мог расплескать своего красноречия и только вспомнив, что в модуле его заждался земляк с хлебозавода, да и сам он уже что-то стал трезветь, подполковник милостиво позволял дежурному по полку самостоятельно закончить развод и отправлялся к себе.
Допивать.
То ли сила плеховского красноречия была так велика, то ли дар убеждения у подполковника был необыкновенно силен, но на моей памяти в карауле ни случилось ни одного чепе! Никто никого не застрелили и не покалечил. Факт остается фактом: нештатные ситуации были, а чепе — нет. Никогда. Всегда все ровно и гладко. По разводящим — хоть часы проверяй.
Вот так-то!
К его полушутовским, полупалаческим выходкам на разводе наряда и караула я через месяц уже привык. Ухо чутко улавливало оттенки и модуляции комиссарского голоса: его густоту, тональность, громкость, тембр, а суфлёр в голове пробегал глазами по знакомому тексту: "Про Хумри он сказал, про Кундуз — тоже не забыл, сейчас последует обращение к дедам… Так, дошли до "чик-чирик"… Значит, еще примерно полчаса. Ага — теперь про матерей, дом родной и тюрьму номер восемь. Двадцать минут на плацу стоять осталось…" И — далее по тексту: от первой цифры до последней ноты.
Страшилки на разводе караула это были просто "Веселые картинки" для детей по сравнению с тем, как он покрывал инеем
Несколько сотен человек ежедневно собирались по утрам на плац строго к девяти часам для того, чтобы постоять немного в строю, пока командир полка и начальник штаба строят офицеров. Нас это дело впрямую не касалось, поэтому задние ряды негромко переговаривались межу собой и курили тайком. Ритуал был изучен нами досконально вместе со всеми вариациями. С начала говорит командир полка. Что именно он говорит нам не слышно из-за дальности расстояния. Вдобавок он говорит, а не орет. Слышать его могут только офицеры, которые построились перед ним. Потом слово берет начальник штаба и ставит свою задачу. После начальника штаба по очереди зампотыл и зампотех полка. Вся бодяга — минут на двадцать для четырех ораторов. Полк дольше строится на плацу, чем стоит на нем. Плехов до офицеров не снисходил: не тот масштаб — аудитория маловата. Его абсолютно не волновали чьи-либо звания и должности, кроме его собственных и вышестоящих командиров. "Ты кто, капитан? Комбат? Ротный?! Встань в строй, ротный, и слушай, что старший по званию говорить будет".
Он был трибун масс.
После того, как офицеры возвращались к своим подразделениям и командир полка уже готовился, было, завершить развод, слово брал Плехов.
— По-о-олк, равняйсь! — ревел он как марал во время весеннего гона, — Смирно! Слушай приказ Командующего Краснознаменного Туркестанского военного округа номер ноль триста шесть.
Из приказа командующего за номером ноль триста шесть мы узнавали, что в Кабуле старший сержант что-то там приказал сделать молодому, только что пришедшему в подразделение из Союза. Ерепенистый дух еще не успел понять, кто в роте хозяин, за что и выхватил от старшего сержанта. Было только непонятно, чего тот дух добивался? Что и кому он в Афгане хотел доказать? Что он такой гордый и смелый отказывается "летать"? Тут и не таких обламывали. Не он первый, не он последний. Он даже не первый, он — дай Бог, если —
По году за каждое ребро.
Симпатии всего полка были на стороне незнакомого старшего сержанта, с которым были солидарны даже духи. Наш кабульский однопризывник чувства жалости к себе у нас не вызвал. Не хрен было на старший призыв пыркаться, если здоровье слабое.
Заметив, что полк отреагировал не так как следовало, Плехов повысил свой и без того не тихий голос.
— Смирно! Слушай приказ Командующего Краснознаменным Туркестанским военным округом номер ноль триста семнадцать.