Андрей Семенов – Второй год (страница 2)
— Пока он наберется, он два взвода положит. Откуда людей в батальон будем брать, товарищ майор? Посмотрите: вот ШДК четвертой роты, вот — пятой, вот — шестой. И везде — недокомплект личного состава.
— У нас — Ограниченный контингент, — буркнул комбат.
— Ага, — поддакнул Скубиев, — в том числе и по мозгам некоторых вчерашних выпускников ВОКУ. Хорошо, что есть деды, которые могут вовремя поправить молодого лейтенанта, чтобы тот дров не наломал.
— Так ты, Сергей Александрович, за дедовщину.
— Нет. Но я воспринимаю ее спокойно, как объективную реальность.
— Простите, я не понял: какую такую реальность?
— Объективную. То есть существующую помимо нашей воли и сознания.
— Вам бы, товарищ капитан, в политическое, а не в командное поступать надо было.
— Мое счастье, товарищ майор, что вас не было в приемной комиссии.
Я опять провалился в сон, представляя капитана Скубиева семнадцатилетним подростком, в одних трусах стоящего посреди ковра на картонном квадратике перед военно-врачебной комиссией.
— На что жалуетесь? — спрашивает председатель комиссии юного капитана.
Скубиеву холодно стоять в одних трусах. Он поджал под себя одну ногу и обнимает себя руками, чтобы согреться. Он что-то мямлит в ответ, чего никто не слышит.
— Не понял. Громче пожалуйста, — просит председатель комиссии, — Ничего не слышно.
— Ну и кому ты жалуешься? — насмешливо переспрашивает начальник штаба, оборачивается на меня и я вижу его усатое лицо.
— … Ну и кому ты жалуешься? Дедовщина всегда была, есть и будет. И не только как последствие хрущевского сокращения войск в шестидесятых, но и как объективная реальность, — слышу я из-за перегородки голос настоящего Скубиева.
— Это какая же такая реальность, товарищ капитан? — язвительно уточняет комбат.
— Хочешь — докажу? — простецки предлагает начальник штаба.
— Докажи, — требует Баценков.
— Я на примерах. Можно?
— Давай на примерах, — соглашается комбат.
— Кого поставят дежурным по полку в Новый год: командира роты или молодого салагу?
— Ну, ты хвати-и-ил, — укоризненно тянет последнюю гласную комбат — кажется удар угодил в цель.
— А я тебе отвечу, — Скубиев охотно приходит на помощь своему непосредственному начальнику, — в новогодний наряд помощником дежурного пойдет самый молодой летеха в полку. А дежурным заступит капитан-залетчик.
— Это не показатель. Это везде в армии так поступают. Это уже вроде традиции. Никто и не обижается даже.
— Хорошо, — соглашается Скубиев, — давай откинем армию и возьмем гражданскую жизнь.
— А ты ее знаешь, гражданскую-то жизнь? — у комбата снова в голосе звучит ехидца.
— Я понимаю, куда ты клонишь. Ты хочешь сказать, что если мы с тобой в пятнадцать лет поступили в суворовское училище, то о гражданской жизни имеем слабое представление.
— Приблизительное и умозрительное.
— Тогда ладно. Давай возьмем "умозрительный случай" из гражданской жизни.
— Давай, — соглашается комбат, — бери.
— Допустим ты работаешь директором научно-исследовательского института. И вот у тебя освобождается должность начальника отдела. Старика на пенсию спихнули или баба в декрет ушла — не важно. Важно, что освободилось кресло и тебе нужно срочно подыскать замену на открывшуюся вакансию. У тебя есть два наиболее вероятных кандидата: молодой парень, только что защитивший кандидатскую диссертацию и недавно пришедший в институт, и серый, но исполнительный работник, который уже лет пятнадцать работает с тобой. Ничем себя не проявил, но и замечаний не имеет. Так кого ты поставишь руководить отделом: молодого талантливого пацана, от которого неизвестно что можно ожидать, или бесталанного, но проверенного кадра, при котором отдел будет заведомо работать не хуже, чем работал.
— Это перебор, — возражает комбат, — старый сотрудник знает институт, знает основные темы института, знает кто на что способен и кому что можно поручить, а молодой…
— Вот ты сам себе и ответил, товарищ майор, — радуется Скубиев, — исполнительный дед всегда лучше умного "молодого". Именно потому, что он уже пообтерся, знает куда можно, а куда нельзя совать свой нос и может еще подсказать молодым. А "молодой" он еще о-го-го сколько себе шишек набьет…
— Тише, мы не одни, — прерывает его комбат, — за стенкой сержант отдыхает.
Подо мной скрипнула пружина: оказывается, я сам не заметил, что увлекшись таким интересным разговором о корнях дедовщины, не сплю, а лежу на боку, удобно подперев голову рукой и выставив локаторы в сторону штаба батальона. Притворяться спящим не имеет смысла. Я со второго яруса вскакиваю в сапоги, смотрю на часы и тихо обалдеваю: я проспал почти три часа, а вроде только что прилёг. Батальона еще нет, значит Сиглера не нашли ни в сопках, ни в пустыне и батальон неизвестно сколько еще прокатается под солнцем южным и Сиглера, конечно, не поблагодарит, когда найдет.
"А вот интересно: зачем люди бегут к духам. Два месяца назад из полка убежал Манаенков. Сейчас убежал Сиглер. Обоих я знал по отсидке на губе. Пусть это не люди, а чмыри, но все равно интересно: на что они рассчитывают? На то, что их примут там как родных? Что дадут осла, верблюда и много денег? Даже если и так, то они рвут со всем своим прошлым: с друзьями, с родителями, с городом, в котором выросли, с улицей, на которой родились. Два года можно и помучатся — впереди целая жизнь, лет до семидесяти. В двадцать лет уйди на дембель и впереди у тебя еще добрый полтинник. Живи своей жизнью и вспоминай армию как страшный сон. Возьми себе нормальную жену — русскую или хохлушку. Женись хоть на мордовке, хоть на татарке — какая разница: они давно обрусели. На ком бы ты не женился, все равно женишься на девушке из одной с тобой жизни. А тут что? Страшные ханумки, которые в тридцать лет выглядят древними старухами? Длинные рубахи, шаровары и галоши, вместо нормальной одежды и обуви? Намаз пять раз в день? Вместо того, чтобы на работу ездить как положено — на автобусе или троллейбусе, ты проторчишь тут всю жизнь и всю свою оставшуюся жизнь будешь глядеть вот на эти горы и на эту пустыню! Я в полку только три месяца и мне эти горы уже по горло надоели. Каждый день — горы. Посмотришь на юг — горы, на север — пустыня. И вот ради того, чтобы наблюдать всю жизнь эту красоту и надо решаться на такой шаг — сбежать из полка?! А матери каково? Каково родителям, когда соседи, знавшие тебя с пеленок начнут тыкать им: "ваш сын предатель!"? Выйдет, допустим, твой отец во двор в домино сыграть или портвешка с мужиками выпить, а мужики ему: "Вали отсюда! Ты сына не смог человеком воспитать, а к нам лезешь! Наши дети все по-честному отслужили, женились, сейчас работают. А твой мерзавец душманам, которые по нашим детям стреляли, жопы лижет. Хромай отсюда, пока не накостыляли". Или мать… Встанет она в магазине в очередь, а тетки в очереди ей: "А ну, катись отсюда, потаскуха душманская!". Тяжкий, давящий позор ляжет на родителей солдата, убежавшего к врагу. Ну, во время Великой Отечественной еще можно понять, почему люди шли в полицаи и власовцы. Но у них был шанс "отскочить" после разгрома Германии и они отскакивали тысячами. Вон их сейчас сколько в США и Канаде обнаружилось. Только предатели
Я глянул не часы и прервал свои размышления. Война войной, а обед по расписанию. Мало ли что — батальон задерживается! А мне пора идти на заготовку, получать мясо. Вон уже к штабу стали дежурные подходить.
Второй батальон и разведрота, более четырехсот человек, искали Сиглера до трех часов дня. В столовой давно остыл обед, над которым скучали дневальные, оставленные для охраны мяса и сахара. Солнце спустилось с зенита и оседало к горизонту. Уже и краски были не такими яркими когда нашли Сиглера.
Саперов и ремроту оставили в полку для прочесывания строений. Уже по десять раз были осмотрены кочегарка и чаеварка, спортзал, клуб и туалеты. Раз шесть был прочесан парк, открывалась каждая дверца, каждый люк. Трижды была осмотрена каждая машина и каждый сарай. Сиглера не было и ребята стали нервничать: вместо того, чтобы заниматься своими делами, они должны были искать этого урода!
После обеда дежурный ремроты полез на чердак своего модуля. Что ему там понадобилось и что он там хотел найти кроме пыли и голубиного помета я не знаю, но только в дальнем углу чердака он обнаружил беглеца. Счастье Сиглера, что его обнаружил ремонтник. Если бы на него наткнулись озлобленные саперы, то биография Сиглера оборвалась на этом чердаке в ту же минуту: саперы шутить не умели, вернее шутки у них были дурацкие.
О находке сообщили в штаб. Впереди всех к модулю ремроты понесся замполит полка Плехов и лично отвел Сиглера на гауптвахту. Когда выводной закрыл за беглецом дверь камеры, Плехов отобрал у него ключ от замка и только после этого разрешил дать отбой войскам.
— А как же ужин, товарищ подполковник? — растерялся выводной, — как же я его на оправку выводить буду?
— Ничего, — Плехов положил ключ в самый глубокий карман, — в сапог пускай ссыт. Зато целее будет.
Полковой комиссар знал, что говорил и делал: четыре сотни грязных и уставших солдат, вернувшись обратно в полк, страстно желали устроить самый горячий бенефис исполнителю главной роли в блокбастере "Спасти младшего сержанта Сиглера". Пять часов без отдыха они катались по пустыне и лазили по сопкам в поисках своего заблудшего "товарища". Разведрота на уши поставила соседний кишлак Ханабад, перетряхнув его весь до последней блохи. Пацаны хотели сейчас поесть и отдохнуть…