Андрей Семенов – Второй год (страница 1)
Семёнов Андрей
Второй год
"Под солнцем южным…"
"Второй год"
1. Черпак Советской Армии
Кто это идет по полку такой красивый и важный? Кто это несет себя по передней линейке гордо задрав подбородок и не глядя под ноги? Кто это не по сроку службы лихо сдвинул шапку на затылок и она у него висит не пойми на чём почти вертикально?
Это же я — младший сержант Сухопутных войск Андрюша Сёмин.
Сегодня с утра, после того, как наш призыв буром попер на старослужащих, мы были уравнены в правах с черпаками, и теперь я щеголяю в ушитых галифе, подвернутых по-гусарски сапогах, шапку свою я заломил как можно фасонистей и бушлат мой не застегнут, как у духов, а запахнут и подтянут новеньким кожаным ремнем. Остаток ночи я специально потратил на то, чтобы ушиться к сегодняшнему утру, чтобы все видели и знали — я больше не дух! А если кто-то не согласен, что с сегодняшнего дня я — черпак Советской Армии, то я такому живо дам понюхать кулак, а не справлюсь сам — свисну Нурика, Кулика и Тихона, а вчетвером мы не то что любому накидаем — мамонта забьем. И иду я сейчас в полковую библиотеку, а то все по хозяйству да по хозяйству…
Три месяца отлётывал я в наряд через сутки, а в ту ночь когда не стоял в наряде, вместо здорового солдатского сна два часа выстаивал под грибком вместо господина черпака, чтобы уставший за день от службы урод мог ночью восстановить свои силы. Три месяца я вместе со своим призывом исполнял прихоти своих "старших товарищей": таскал им сигареты, прикуривал, топил для них печку, убирал за ними в палатке и в столовой, ну и так… по мелочам еще много чего того, что не давало мне скучать и задумываться о смысле жизни.
С сегодняшнего дня — баста!
Мы взбунтовались после того как ночью Тихона чуть не убили черпаки, науськанные Геной Авакиви. Прошедшая ночь показала кто есть кто во взводе: Гена побоялся "воспитывать" нас собственноручно и натравил на нас черпаков. Следовательно, Гена трус и больше ничего. Черпаки, взведенные Гениными воплями о попрании привилегий старослужащих, без долгих размышлений принялись нас колошматить и били нас несколько часов, пока не отключили Тихону сердце. Следовательно, черпаки наши — дураки, без своей головы на плечах. А все вместе они — и деды, и черпаки второго взвода связи — перетрусившее стадо баранов, панически боящееся трибунала. Те минуты, которые полковой медик возился над синеющим Тихоном, для них показались вечностью и каждый из них прикидывал как бы половчее спихнуть вину на другого.
А коль скоро так, коль скоро наши любимые дедушки и уважаемые черпаки проявили себя как чмыри и уроды, то "летать" для них мы больше не будем. Десять месяцев пребывания в "здоровом воинском коллективе" не смогли убить в нас ни гордости, ни чувства уважения к себе. И пускай они молят Господа Бога, чтобы мы не стали подравнивать с ними края.
Сводить счеты, проще говоря.
Сейчас мою свободу ограничивала красная повязка на рукаве и штык-нож на ремне. Они с головой выдавали мою принадлежность к суточному наряду, который не имеет права покидать расположение подразделения без очень веских причин и, если верить Уставу Внутренней Службы, нигде, кроме своей палатки, мне сейчас делать было нечего.
"Ничего", — подбадривал я сам себя, — "если какой-нибудь шакал докопается какого хрена я потерял в библиотеке во время дежурства, скажу, что комбат послал меня разыскать командира взвода".
Крайняя палатка перед клубом была палаткой роты материального обеспечения. Возле нее, в ожидании командира роты, который разрешит дневной сон, прогуливался дежурный по РМО и поигрывал цепочкой с ключами.
— Оу! — окликнул он меня, — ты ведь со второго взвода связи?
— Ну-у, — остановился я возле него.
— Иди к себе. У вас сейчас тревогу объявят.
— На хрена? — не понял я: утро прошло спокойно и после развода все занялись делами по плану.
— Урод один сбежал. Сейчас ваш батальон поднимут и разведроту. Искать его будете по пустыне.
Каблуки мои развернулись на месте и обгоняя друг друга понеслись обратно к своей палатке. Сто метров от РМО до второго батальона я удивлялся проницательности полкового обозника.
То, что я со второго взвода связи — это у меня на роже написано. За три месяца я уже успел примелькаться в полку, а кроме того в наряды заступал я через сутки и с дежурными других рот я сталкивался за дежурство несколько раз в сутки на разводе и в штабе. Мандавошки в моих петлицах не оставляли никаких сомнений в моей принадлежности к роду войск и перепутать меня с пехотой мог только близорукий. Но как он узнал про тревогу?! И не просто про тревогу, а даже про то, что поднимут только наш батальон и полковую разведку? Хотя, чему тут удивляться? Эрмеошники — они везде: в столовых, на складах, в прачке. Крутятся возле шакалов, подслушивают разговоры, а потом делятся услышанным в роте. Вот их дежурный и в курсе.
Я вернулся в палатку как раз вовремя: в другую дверь одновременно со мной вошли Баценков и Скубиев.
— Батальон, тревога, — спокойно бросил комбат, — Сэмэн, отпирай оружейку, выдавай оружие.
— Батальо-о-он! Трево-о-ога! — с воплем побежал дневальный по передней линейке.
Не суетясь к своим оружейкам подошли и стали открывать замки дежурные стрелецких рот. Пехота змейками выстраивалась в очереди на получение оружия и бронежилетов. Офицеры управления батальона разобрали свои автоматы, за ними связисты вытаскивали АК-74 из пирамид и накидывали на себя бронежилеты.
— Сань, — спросил я Полтаву, — что случилось-то?
— Да-а, — отмахнулся он от меня, — урод один под утро сбежал. Сиглер.
Сиглер? Я уже слышал эту фамилию. Причем совсем недавно.
"Ах, да!", — вспомнил я, — "совсем недавно мы с этим Сиглером на губе в одной камере сидели. Его тогда еще Аскер гонял. И, помнится, он уже убегал один раз из полка. Неужто, второй раз намылился?".
Пока пехота получала оружие и выстраивалась на плацу, водители бэтээров зашагали в парк: оружие за них получат башенные, а для них сейчас важнее машины из парка выгнать и построить их за полком. Комбат тем временем ставил задачу командирам рот на прочесывание прилегающей к полку местности: пустыни с юга и сопок на севере. Мне смотреть на них было неинтересно и я пошел в палатку спать. Что я? Батальона на разводе никогда не видел что ли? А дневной сон дежурного по взводу — это святое. Черт с ней, с этой библиотекой: мне и так осталось меньше трех часов спать, а ночь была бурная, если не сказать драматическая. Одного из наших чуть не убили уроды-черпаки, да и мне досталось будь здоров.
Я лег и провалился в странный сон, в котором смешались явь и сновидения. Я заново переживал события последней ночи, когда нас крепко били за отказ чирикать. Только во сне нас строили не в палатке, а водили по полку и били в разных местах. Вот в столовой черпаки тыкают в чистый стол, говорят что он грязный и сокрушающий кулак Кравцова обрушивается на мою грудь. Вот в штабе полка возле Знамени части этот же Кравцов упрекает меня в том, что я вовремя не доложился дежурному по полку и наш взвод весь следующий день остается без горячей пищи. Я хочу оправдаться, сказать, что уже все давно доложил и дал раскладку на следующий день, и что в столовой мы с хлоркой вымыли и вытерли наши столы и в хлорке же замочили кружки, но черпаки сзади бьют меня ладонями по ушам и у меня начинает звенеть в голове. Сквозь звон я различаю голоса комбата и начальника штаба батальона, но слов разобрать не могу. О чем они говорят? Мне хочется оправдаться и перед ними и доложить комбату заученные мной наизусть таблицы поправок для АК-74 и для РПГ-7, но понимаю, что мои оправдания неуместны, потому, что нужно бороться с дедовщиной в батальоне. Зачем с ней бороться? А и в самом деле — зачем?
— Зачем с ней бороться? — доносится до меня из-за перегородки голос Скубиева.
— Да как ты не понимаешь, Сергей Александрович, — приглушенно отвечает комбат, — как ты не понимаешь, что дедовщина расшатывает воинскую дисциплину. Что существование
— Ну, Владимир, Васильевич, положим, что твои приказы никто не обсуждает.
— А приказы ротных? Я не говорю уже о взводных. Каждый приказ взводного проходит через утверждение дедов. Этакий Совет солдатских депутатов. Если деды посчитают приказ разумным, то взвод станет его выполнять. Если дедам что-то не понравится, то они саботируют выполнение приказа.
— Так что же в этом плохого? Бойцы второй год воюют. У них уже есть опыт ведения боевых действий в условиях горно-пустынной местности. Они уже умеют воевать. А допусти взводного, который только что пришел из Союза, до командования, он тебе такого накомандует… Сам потом рад не будешь.
— Все равно, — настаивал на своем Баценков, — он — командир. Он должен набираться боевого опыта. В том числе опыта командования в боевой обстановке.