Андрей Семенов – Второй год (страница 33)

Овечкин принял у Рыжего косяк, курнул, передал его мне и продолжил:

— Знаете, чему больше всего удивился, когда первый раз после Афгана в Союз вернулся? Тому, что люди могут улыбаться. Не ржать от чарса, а просто — идти и улыбаться: тебе, солнышку, хорошей погоде, самой жизни. Удивился, что вокруг ходят гражданские и половина из них — женщины. Не двадцать чекисток на весь полк, а нормальные порядочные женщины. Можно подойти, поздороваться и попробовать познакомиться.

Старый Капитан затянулся уже обычной сигаретой и передразнил меня

— "В Союзе!..". Да никому на хрен не нужен в союзе капитан артиллерии. Решил домой через Москву проехать. Столицу посмотреть. Мне важно было увидеть — что мы такое тут защищаем? Какую жизнь? За кого в нас тут стреляют? Москва меня убила почище Ташкента. Какие-то хиппи, панки, люберы, черт их всех разберет! И никому из них до Афгана нет никакого дела. Живут себе — сытые, холеные, наглые, глупые. Слушают свой рок-чмок. На приезжих смотрят как баре на быдло. А в метро — вообще случай вышел. Захожу в вагон, а там — генерал-лейтенант. Стоит, за ручку держится. Посмотрел на меня как на пустое место и снова к окну отвернулся. Вы когда-нибудь видали живого генерал-лейтенанта? Нашим полком командует подполковник. Дивизией — полковник. Генерал-лейтенант командует всей Сороковой Армией, то есть решает судьбу целой страны! Весь Афганистан в кулаке одного единственного человека — командующего Сороковой Армией. А у них генерал-лейтенант на службу в метро едет. И кто для них тогда капитан?

— Так, товарищ капитан, — попробовал возразить я, — так ведь можно же стать майором, подполковником, потом выучиться в Академии, стать генералом…

— А на хрена оно мне надо? Чтоб потом в метро ездить? Меня туда и без генеральских полосатых штанов пустят. Да и не хочу я быть майором.

— Почему?! — в голос спроси мы с Рыжим.

В наших рюкзаках лежали новенькие маршальские жезлы и нам очень хотелось быть майорами.

— Да потому, что майоры служат двадцать пять лет, а капитаны только двадцать. А у меня родители старенькие, живут под Гомелем в своем домике. И за стариками уход нужен и к дому руки приложить надо. Вот заменюсь — и на пенсию. Полтора года всего осталось.

— Сколько же вам лет, товарищ капитан?

— Что? Молодо выгляжу? Тридцать первый. У меня кроме Афгана еще за Забайкалье льготная выслуга. Я за этой выслугой во второй раз в Афган и вернулся. Годы уходят… Надо торопиться жить для себя.

Старый Капитан встал на ноги:

— Как же мне все надоело! — с тоской в голосе он задрал голову к луне и я бы не удивился, если бы он сейчас завыл на нее, — Все. Я — в батарею. Отдыхать. Поверку личного состава провести по распорядку. Меня не беспокоить.

Больше мы Старого Капитана не видели. В карантине он появляться перестал, и через три недели заменился в Союз.

14. Первая смерть

Овечкин ушел и мы с Рыжим остались сидеть на крыльце вдвоем. Не знаю почему, мне вдруг стало стыдно. Не за себя, не за Рыжего и тем более не за Старого Капитана, а вообще, за всё. Я никогда не был в Москве, панков представлял только по постерам группы "Kiss", а люберов — по цветным фото из журнала "Спортивная жизнь России", но мне было не по себе оттого, что в Москве никого не колышет эта война.

В учебке я тайком ловил "Би-би-си" и "Голос Америки". Там Афганистану уделялось центральное место и я, слушая вражескую пропаганду, гордился тем, что мне предстоит поехать в Афган и стать "творцом истории". Пусть десятым винтиком, пусть седьмым подносящим, но лично участвовать в событиях, о которых говорит весь мир. А со слов Старого Капитана выходило, что в целом мире наш Ограниченный Контингент никого не волнует, кроме вражеских радиостанций. Сороковая армия не интересна даже собственным гражданам: никому в Союзе ни жарко, ни холодно оттого, что сегодня в Афгане погибло, скажем, еще пятеро солдат или что под Гератом снова была обстреляна колонна. Пока цинковый гроб не привезут в панельную пятиэтажку, никого из соседей не тронет эта война.

Генерал в метро меня тоже сильно покоробил. В моем представлении генералы находились где-то одесную Господа Бога и передвигаться в пространстве они могли исключительно с бубенцами и шиком на птице-тройке. В крайнем случае, на черной "Волге", непременно со свитой полковников, но никак не в одиночку и на общественном транспорте!

После слов Старого Капитана наш полк, еще полчаса назад занимавший для меня три четверти планеты, скукожился и превратился в простую точку на географической карте. Модули, палаточный городок, столовая, клуб, спортзал, забитый боевой техникой парк — ничего этого не существовало ни для кого, кроме нас и нас самих не существовало ни для кого! Никого в мире не интересовало, что на бэтээре "икс" греется правый движок, а на бэтээре "игрек" руль ведет влево из-за того, что погнуты тяги. Оказалось, что никто в мире даже не слышал о существовании такого полка! Никто не обязан, глядя на крохотную точку, которую и нанесут-то не на всякую карту, представлять в этой точке тысячи живых людей, со своими заботами, надеждами, взаимоотношениями и переживаниями. И уже тем более никто не обязан интересоваться переживаниями капитана Овечкина и младшего сержанта Сёмина.

"Кто же тогда все мы?", — думал я, размышляя над рассказом капитана, — "Что значим все мы и наши жизни?".

В этот вечер на блестящей эмали моего маршальского жезла появились первые трещинки.

Рахим и Серый привели карантин с фильма. Нужно проводить вечернюю поверку и проводить ее придется мне, спихнуть чтение списка на Рахима или Панова не получится: они водили роту на ужин и в кино, следовательно, командовать теперь моя очередь.

Дневальный принес журнал вечерней поверки, но и без журнала было видно, что в строю отсутствуют два человека. На левом фланге вместо одного человека в крайней колонне стояли два. Вряд ли кто-то в полку решил пристроиться к карантину перед вечерней поверкой, следовательно, отсутствует кто-то из своих. Я стал зачитывать список и отмечать галочками каждый выкрик "Я!".

В строю не было Гафурова, сегодняшнего чемпиона полка по боксу.

"Второй — Коваленко. Еще один чемпион", — догадался я и продолжил поверку.

Нет, Виталик Коваленко был в строю — отсутствовал узбек с фамилией из конца алфавита.

ЧеПе.

Отсутствие двух молодых бойцов на вечерней поверке — ЧП полкового масштаба. И как на грех проводил эту поверку я, следовательно, мне и идти докладывать в штаб об отсутствии двух солдат в расположении после отбоя.

"И что теперь делать?!" — соображала голова.

Сто тридцать четыре бойца стояли передо мной в строю. Держать их в строю и дальше, пока два оборзевших духа не догадаются вернуться? А если им вступит в голову только через час? Что, целый час мне держать роту на виду у всего полка и ждать, пока помдеж не спросит меня, почему я "не отбиваю" людей? Распустить строй и идти на доклад будто ничего не произошло — тоже не годилось: вдруг эти двое повесились или сбежали в банду? Мало ли что у них на уме? Меня самого тогда не похвалят за то, что скрыл от дежурного по полку.

Я принял более правильное решение:

— Рота, равняйсь. Смирно! За активное участие в спортивной жизни полка всему личному составу, участникам и болельщикам, выражаю благодарность!

— Служим Советскому Союзу, — гаркнули духи, обрадованные похвалой.

Честное слово: я ими гордился! Прежде, чем распустить строй, я, довольный, напомнил всей роте:

— А чётко мы, пацаны, всему полку сегодня показали, а?

— А-а-а-а! — пацаны осклабились, тоже довольные и гордые собой.

— Вольно. Отбой. Сержантскому составу собраться в курилке.

Духи побежали умываться и укладываться, а мы пошли под масксеть курилки.

— Что делать будем, мужики? — спросил я в полной темноте.

— ЧеПе, — оценил обстановку Панов.

— Залет, — подтвердил Рахимов.

— А вы куда смотрели, сержанты? — упрекнул Панова и Рахима Рыжий.

— Да, ладно, Вован, — успокоил я его, — тут разве уследишь? Вдобавок, темно. Спасибо, что остальных привели.

Где искать двух заблудших баранов мы не знали. Полк большой и искать их по всем палаткам и каптеркам с риском в темноте наскочить глазом на кулак можно было до утра. Мне нужно идти докладывать дежурному по полку о том, что "отбой сборов молодого пополнения произведен своевременно, больных и незаконно отсутствующих нет". Перед дежурным сейчас лежит разграфленный лист бумаги и он, выслушивая доклады дежурных по роте, составляет раскладку личного состава на завтрашний день. Нечего и надеяться на то, что про карантин забудут: чистая, незаполненная строчка в графах выдаст нас с головой и тогда сюда метнется помдеж выяснять обстановку.

Дежурных по роте было человек двадцать. Каждый докладывает по две-три минуты. Это давало нам почти час запаса по времени. Но кончится этот час и мне все равно придется идти и докладывать. Если я доложу об отсутствии двух человек, а они придут под утро обкуренные и счастливые, это значит, что я честно сдам на расправу шакалам двух пацанов, вместо того, чтобы не выносить сор из избы, не позорить карантин и самому принять меры к их воспитанию. Если я доложу, что весь личный состав отдыхает по распорядку, а утром выяснится, что эти двое рванули в банду, то я стану их соучастником и дальнейшие мои объяснения будет выслушивать военный трибунал. Сдавать своих — стыдно, сидеть в тюрьме — скучно.