Андрей Семенов – Второй год (страница 34)
Положеньице…
Рахим, Панов, Рыжий — никто из них, сидевших рядом со мной, не хотел быть на моем месте. Я и сам на своем месте быть сейчас не хотел, но докладывать — надо.
— Давайте, подождем, — предложил я, — может, они еще вернутся?
— Точно, — Панов постарался меня приободрить, — они сейчас где-нибудь у земляков. А у земляков есть свой дежурный по роте, который напомнит им, что неплохо бы доложиться в карантине.
— А ты что, забыл как сам в полк приехал? — напомнил мне Рыжий мою молодость, — Ты же в первый день на губу попал! У земляков своих засиделся и пропустил вечернюю поверку. Эти-то хоть малость в полку пообтерлись, а ты с первого же дня стал на дисциплину забивать.
Что тут ответишь? Все правда: в первый же вечер после прибытия в полк я загостился у земляков, пропустил поверку и утро встречал на гауптической суровой вахте. Только я — это я, и второго такого младшего сержанта Семина для роты не надо: перебор выйдет. Я оставил пацанов сидеть в курилке, а сам пошел в модуль и, не раздеваясь, лег на койку, свесив сапоги в проход. Карантин уже отбился и спал. Что мне следует докладывать в штабе, я не знал: просто лежал и смотрел при тусклом свете дежурного освещения как медленно ползет минутная стрелка по циферблату.
От входа послышались шаги и в спальное помещение вошли Гафуров и маленький узбечонок. Часы показывали без четверти одиннадцать. Я присел на кровати и окликнул их:
— Оу! Оба — сюда.
Расхлябанной походкой они подошли к моему проходу. Своей нарочитой развязностью, расслабленными как у дембелей ремнями и обкуренными рожами они расстроили меня еще сильней.
— Где вы были?
— А чо? — тупо переспросил узбечонок.
— Вы где были, уроды, я вас спрашиваю? — объяснять духам то, что за них, придурков, люди отвечают и за них люди волнуются, что они, бараны, находятся не дома в кишлаке, а в Афгане, где может всякое произойти, особенно ночью, рассказывать все тонкости и последствия ночной жизни и взывать к благоразумию двух остолопов, я посчитал излишним, — Отвечать, когда
— А чо ты нам сделаешь? — заржал Гафуров.
Ну да — что я им могу сделать, в самом деле? Их — двое, я — один: остальные сержанты сидят в курилке на улице. Вдобавок, человек шесть духов проснулись, оторвали головы от подушек и смотрят в нашу сторону. Сочувствуют они явно не мне. Им самим интересно посмотреть как
"Все! Откомандовался, младший сержант!"…
Вот только почему меня обнимают чьи-то руки? Локтевой сгиб умело лег мне на горло и, чтобы не задохнуться, я подаюсь корпусом в ту сторону, куда меня тащат…
Ко мне начала возвращаться память и я нашел себя, стоящим на Гафурове, в руке у меня была железная табуретка и я каблуком как конь копытом бил по грудной клетке мастера спорта. Узбечонок заснул прямо на полу в проходе, вероятно геройски пав после первого же моего удара. Рыжий держал меня за плечи, Рахим двумя руками вырывал табуретку, а Панов душил меня, стаскивая с Гафурова.
— Андрюх-Андрюх-Андрюх! — ворковали мне в уши все трое, — Ты чего? Успокойся. Все нормально. Давай, приляг пока…
— Что я вам сделаю?! — я с рёвом скинул с себя всех троих сержантов, подскочил к лежавшему боксеру и занёс кулак.
"Добить!" — стукнуло в мозг, — "Наглухо!".
Кулак мой задержался на мгновение. Воспользовавшись секундной задержкой, три моих однопризывника снова навалились на меня и силой оттащили от окровавленного духа.
— Тихо-тихо-тихо, — чья-то рука гладила меня по волосам, — всё хорошо, все уже разобрались, теперь нужно успокоиться.
Я лежал на кровати, Рыжий сидел у меня на ногах, а Панов с Рахимом прижимали плечи к одеялу. Все мы тяжело дышали, переводя дыхание. Мне не верилось, что это я один уработал двоих. Я переводил взгляд с неподвижного узбека на распластанного Гафурова, который сплевывал сукровицу изо рта и рукавом промокал разбитое в кровь лицо.
"Это я их так?!" — не верил я своим глазам, — "Я же совсем не умею драться! Неужели тот крик, который я слышал минуту назад, был мой собственный крик? Это же я сам кричал когда мои кулаки месили мясо на Гафуровском лице?".
Я посмотрел на свои руки: костяшки пальцев были сбиты, по ребру ладоней шли глубокие ссадины — следы попаданий по зубам. Никто из молодых, разумеется, не спал и счастье мое, что на мой боевой клич не прибежал помдеж со сменой караула. Духи смотрели на меня со своих кроватей с выражением первобытного страха, будто каждый из них мысленно побывал сейчас в шкуре отделанного по всем правилам Гафурова.
— Отбой быля? — прикрикнул на духов Рахим, — Всем спать!
Молодые быстренько откинулись на подушки и с головой укрылись одеялами.
— А ты чего тут разлегся? — Рыжий повернулся к Гафурову, — Смерти своей ждешь? Быстро встал и пошел умываться! И друга своего захвати.
Гафуров, недоверчиво поглядывая в мою сторону, поднялся на ноги, подобрал узбечонка и понес его в умывальник. Только когда они исчезли, меня, наконец, отпустили.
— Ну ты даешь, — Рыжий слез с моих ног.
— Мы думаль ты их убошь, — Рахим зацокал языком.
Последним меня отпустил Панов:
— Ты сам-то умойся и иди, докладывай.
Я посмотрел на часы. Стрелки показывали двадцать два часа сорок девять минут.
Капитан-дежурный исподлобья посмотрел на меня:
— А тебе, младший сержант, особое приглашение на доклад нужно? Все уже давно доложились. Ты — последний в полку.
— Виноват, товарищ капитан, — я шмыгнул носом, — порядок в роте наводил.
— А кулаки почему у тебя в ссадинах?
— Отжимался на спор, — соврал я не сморгнув.
На следующий день после завтрака я обнаружил на дорожке перед модулем два бэтээра. Саперы что-то носили из своего модуля и укладывали через боковые люки в десантные отделения. Двигаясь мне на встречу, бэтээры огибали полковые разведчики в полном боевом снаряжении. Я различил своего однопризывника Вадима. На нем был десантный комбез, броник, каска, плавжилет, а кроме АКСа за спиной, к ноге был приторочен нож разведчика. Было видно, что парень собрался серьезно воевать.
— Ха! Вадюха! — обрадовался я, — Ты куда так грозно вырядился?
— Да так… — неопределенно ответил Вадим, давая понять, что "кое-то" остается в полку, пока нормальные пацаны дела делают, — Саперов надо сопроводить.
— Ну, до вечера. Ты заходи, если что, — пожелал я ему.
Бэтээры в расположении полка не говорили мне ни о чем хорошем. Если это рядовой выезд, то бэтээры для него укомплектовываются в парке. Если это выезд на войну, то почему идут только три бэрээмки разведроты и два экипажа саперов? Для патруля — машин слишком много, для войны — слишком мало. Ну что такое пять машин?
Бэтээры вместе с саперами уехали на выезд, а на их месте стала образовываться небольшая толпа, до которой мне не было никакого дела.
А напрасно.
До утреннего развода оставалось еще почти полчаса, я прилег поверх одеяла в ожидании построения, когда ко мне подошел вчерашний узбечонок. Храбро глядя мне в глаза он со злорадной наглостью сообщил, что "меня зовут на улице".
Без задней мысли я вышел на крыльцо и увидел, что толпа, которая собиралась пять минут назад уже собралась и состояла из одних бабаёв. Весь цвет полкового чурбанья стоял у модуля в ожидании моего появления.
— Спускайся, сержант, — крикнул кто-то из толпы, — разговор к тебе есть.
Не нужно было быть телепатом, чтобы уяснить себе суть предстоящего разговора еще до его начала. Меня сейчас всем гуртом поволокут за модуль и человек сорок, не меньше, чурбанов станут мне безнаказанно мстить за своих земляков, которых я так неосторожно и грубо уронил минувшей ночью.
День для меня померк, не успев начаться.
Сквозь навалившуюся на меня тоску от грядущей жестокой расправы да еще и на глазах у сотни любопытных духов, в голове все-таки запульсировало:
"Пусть они меня уроют, но по крайней мере одному в рожу я дать успею!".
— Спускайся, сержант, — нехорошо улыбаясь, стадо кольцом окружала крыльцо.
— Я твой нюх топтал, — кипятился возле крыльца щуплый кладовщик продсклада, — спускайся сюда.
Голос Рыжего за моей спиной негромко кому-то сказал:
— Беги в разведвзвод и второй взвод связи, поднимай наш призыв.
Меня сзади оттолкнули в сторону, юркий дух сбежал с крыльца, а вперед меня вышли Рыжий, Панов и Рахимов. У Вовки и у Сереги ремни уже были намотаны на руку, а Рахим и не собирался драться. Он спустился с крыльца, ввинтился в толпу в том месте, где стояли чурбаны его родной четвертой роты и стал им что-то объяснять по-узбекски, показывая то на меня, то на узбечонка, заварившего всю эту кашу. Человек семь чурбанов отделились от толпы и отошли в сторону. Теперь нас было трое против тридцати, но я уже видел, как к нам от палатки разведвзвода бегут четыре пацана с нашего призыва, на ходу наматывая ремни на руки, а от нашей палатки спешат Женек, Тихон и Нурик.