Андрей Семенов – Второй год (страница 24)

Россия! Любимая моя,

Родные березки тополя.

Как дорога ты

Для солдата

Родная русская земля.

Песня выходила тем более душевной, потому, что половина роты призывалась из Средней Азии. Чумазые чурки ломая язык о трудную фонетику русского языка старательно мычали.

"Русский язык тоже будем учить".

А как его не учить? Как еще солдат может понимать и передавать приказы командира? И традиционное чурбанское "до года не понимаю, после года — не положено" тут не пролезет. Русский язык после карантина будут знать все в пределах гимназического курса. В этом я тут же себе и поклялся.

У меня был пример перед глазами. Черт ее знает как в нашу славянскую учебку связи попал Карягдиев. Может, папка с его личным делом упала со стола и поднятая была положена в стопку личных дел второй учебной роты связи невнимательным дивизионным штабистом, но Карягдиев попал в нашу учебную роту и тут же прославился тремя своими достоинствами. Первое — он был узбек. Единственный узбек, среди двухсот славян и мусульман Поволжья — считай, тех же славян, ибо и татары, и башкиры, и многие другие народы, живущие между Волгой и Уралом давно обрусели и часто они даже более русские, нежели отдельные позорные представители титульной нации государства российского. Второе — у него на одной ноге было шесть пальцев, что обнаружилось еще до получения формы, в бане. Ни у кого из нас не было шести пальцев ни на руке, ни на ноге, и это обстоятельство тоже выделило Карягдиева из толпы. Мы поняли, что он феномен, а не такой как мы. Третье и главное — он не умел говорить по-русски. Ни говорить, ни писать, ни даже понимать. Ни слова! Это нас удивило и восхитило, потому, что все остальные по-русски говорили с рождения и даже знали такие слова, которые не во всех словарях можно найти. Отцы-командиры пробившись с ним и так и сяк и убедившись, что узбек не тупит, а действительно не знает "великого и могучего", отступились и махнули на него рукой. Ротный по совету старшины решил его назначить вечным дневальным по чаеварке и сгнил бы парень без военного образования в дневальных да кочегарах, но на его счастье, скорее на беду, замкомвзвода ему достался сержант Погосян. Не смотря на свою характерную фамилию, Гарик Погосян был армянином не большим, чем я или вы. Он родился в хорошем северном городе Кирово-Чепецке, закончил там школу и техникум, успел там же поработать и жениться, и из Кирова-Чепецка был призван на действительную военную службу. К моменту нашего прихода в роту Гарик отслужил полтора года и стоял для нас, духов, на недосягаемой высоте, на закрытой облаками от дерзких взоров простых смертных вершине Олимпа. Если бы Гарик был просто мастер спорта по классической борьбе, то это для Карягдиева было бы полбеды. Но сержант Погосян, отслужив в учебке полгода курсантом, еще год командиром отделения и отправив в войска два выпуска младших сержантов, которых сам же и выдрочил, под конец службы от нечего делать обнаружил у себя незаурядный педагогический талант. Обнаружив в себе одном этакий коктейль из Макаренко, Ушинского и Песталоцци, Гарик решил, что он непременно научит Корягу разговаривать.

Мы не верили.

Офицеры не верили больше нас.

Мы вместе с офицерами не верили, что Корягу можно за полгода научить разговаривать на чужом языке, потому, что в учебке не принято бить курсантов. А как можно научить без кулака? Решительно невозможно!

Через неделю Гарик похвастался первыми достижениями. Он свистнул в окно, с чаеварки прибежал Коряга и вытянулся перед ним по стойке "смирно". Впечатлило, но аплодисментов не вызвало: собачек в цирке тоже учат на задних лапках стоять, но говорящих собачек не бывает. Тогда Гарик, спеша поразить недоверчивых зрителей смертельным номером, спросил Корягу:

— Коряга, я тебе кто?

Карягдиев немного помялся, подбирая правильные слова, вдруг лицо его озарилось счастливой улыбкой дауна и он посмотрел на Гарика как на родного:

— Гы!.. Гы-гы… Барата-ан! — протянул он радостно и осознанно.

— Верно, Коряга, — подтвердил Погосян, — я тебе братан. Иди, работай.

Через полгода младший сержант Карягдиев, пусть со страшным акцентом, но говорящий по-русски, успешно закончивший обучения и сдавший выпускные экзамены, был направлен для дальнейшего прохождения службы в Кизыл-Арват. Пустыня, конечно, вода привозная. Зато: не Афган и от начальства далеко.

Нет, я нисколько не сомневался в том, что через неделю ротную песню узбеки будут петь с мордовским акцентом: во мне тоже проснулся великий педагог.

Сейчас, наблюдая с крыльца как духи строятся на зарядку, я с большим удовлетворением подмечал, что у половины роты хэбэшки мокрые, а у половины грязные. Вчера после того как Плащов, проведя вечернюю поверку, ушел отдыхать в офицерский модуль, мы продолжили устраивать карантину "сладкую жизнь". Где это видано, чтобы молодое пополнение, только прибывшее в полк, "отбивалось" с первого раза? Виданное ли это дело? Команды "Рота, сорок пять секунд — подъем!" и "Рота, сорок пять секунд — отбой!" подавались нами еще добрых два часа, почти до полуночи. Молодым все никак не удавалось за отведенные секунды раздеться, аккуратно разложить форму на табуретах, обмотать портянки вокруг сапог и лечь под одеяла.

"Ночь длинная!". Сержантский состав принял решение: "Будет тренироваться".

Через сорок пять секунд после команды "Отбой" в спальном помещении не должно быть ни звука, ни скрипа, а форма — не беспорядочно раскидана, а сложена аккуратно, единообразно и ровно. Если бы ночью в модуль зашел с проверкой дежурный по полку или не дай Бог вернулся бы Плащов, то на вопрос "Почему у вас не спят люди?" мы бы честно признались: "Отрабатываем команду "Отбой!".

А когда ее еще отрабатывать? Только перед отходом ко сну — днем молодые будут отрабатывать другие навыки. У них времени свободного не будет днем.

Ну, а после отбоя — никаких хождений в туалеты-умывальники. Только через час после отбоя дневальный может разбудить желающих постираться. А так как кранов в умывальнике всего двенадцать, то дневальный сначала поднимет первую дюжину, а они уже, постиравшись, станут будить следующих.

До подъема постираться успели не все, а у постиравшихся хэбэ не успело высохнуть. Мне это нравилось. Сержанты в сухом и чистом, духи — в мокром или грязном. Сразу видно: кто в роте человек и кто в ней хозяин.

Удивительное животное — человек! Всего несколько дней назад мы были на месте вот этих самых молодых, которых мы сейчас гоняем. Всего несколько дней назад мы были самым угнетаемым сословием в армии — афганскими духами. Над нами стояли офицеры и еще выше офицеров стояли старослужащие, про которых ничего другого мы не думали кроме того, что они — "уроды, суки и козлы". Получить затрещину или кулаком в грудь считалось для нас самым привычным делом и никого из нас не удивляло, что весь наш призыв служит тренажерами для отработки ударов черпаками. Казалось бы, что, пройдя сами через долгие месяцы бесконечных унижений и частых побоев, мы должны были отнесись к молодым более снисходительно и менее беспощадно. Ан нет: не было сейчас на всем свете у этих молодых врагов более лютых, чем мы, чем весь наш призыв "Весна-85". Во что способен превратиться человек под влиянием обстоятельств? В какого зверя? Кто бы мне рассказал год назад, что я буду готов волком грызть такого же пацана как я, одетого в такую же форму как на мне, только за то, что государство призвало его на службу на каких-то полгода позже меня? Феноменальное явление — воинский коллектив! Как многое объединяет наполеоновского капрала, германского ефрейтора, прусского фельдфебеля, русского унтер-офицера и советского сержанта! Всех младших командиров во всех армиях мира роднит сладкое чувство упоения собственной властью над себе подобными. Даже полное ничтожество, получив лычки на погоны, уже может позволить себе радость от того, что положит несколько десятков человек носом в землю или оденет их в противогазы. Как это приятно: наблюдать распростертых подчиненных с высоты своего роста. Даже самый карликовый сержантик будет смотреться выше, чем самый здоровый в роте рядовой, ползущий по-пластунски. Право любого командира сожрать своих подчиненных вместе с ботинками защищает весь уклад армейской жизни. Невыполнение приказа — грубейшее нарушение воинской дисциплины. Нарушение субординации — еще одно грубое нарушение. На подчиненного будет наложено взыскание в соответствии с Дисциплинарным уставом и только потом, во вторую очередь, станут разбираться: дурной приказ был не выполнен или разумный, преступный или правомерный. Обжалование приказа не отменяет его выполнения. Сначала выполни — потом обжалуй. Сперва, по команде уткнись носом в землю, а потом иди жаловаться кому хочешь.

Рота, становись! — скомандовал Рыжий, — На ле-во! Бегом марш.

"Правильно", — одобрил я, — "а то еще простудятся, в мокром-то. Нужно их как следует разогреть".

Полк начинал выходить на зарядку.

В полку на зарядку забивали не так откровенно и безнаказанно как, скажем, в стройбате. Если для дух-состава пехоты зарядка была обязательной, чтобы создать массовость, то дедов никто на нее не выгонял. Кто что может сказать деду? Не хочешь — не делай, хозяин — барин. Но даже деды не игнорировали зарядку полностью. Вроде стоят, курят на спортгородке, беседы ведут, а постой, присмотрись: вон один, откинув бычок, полез на турник, вон второй качается на брусьях, вон еще парочка траки тягает. Не из-под палки, а так — "для себя". Чтоб жиром не заплывать и мышечный тонус поддерживать.