Андрей Семенов – Второй год (страница 23)
Учить так учить.
— На исходную.
Карантин остановился, постоял немного, а потом послушно развернулся и пошел на исходную.
"А куда вы денетесь с подводной-то лодки?", — удовлетворенно подметил я.
— Равняйсь.
— Смирно.
— Шагом — марш!
Рота дружно шагнула, вымещая сапогами по бетону свою злость на меня. Я опять посмотрел на часы: много, еще очень много времени оставалось до развода. Сорок минут с копейками.
На этот раз я позволил карантину дойти до столовой. Из дверей вышли пообедавшие Панов и Рахимов. Мне оставалось подать команду, которую от меня ждали: "налево, справа в колонну по одному в столовую шагом марш".
— Там тебя Рыжий дожидается, — вытирая рот сообщил мне Серега.
— Некогда, Серый, — с напускной грустью в голосе пожаловался я на жизнь, — молодые совсем ходить строем не умеют.
— Как — не умеют? — подыграл мне Панов, — Не умеют, значит будут тренироваться.
— Рота, кругом, — печально скомандовал я, — на исходную бегом. Марш!
Карантин стоял, не веря такой жестокости: их практически гнали от накрытых столов.
— Кому стоим?! — пришел мне на помощь Рахимов, — Команду не слушаль? Бегом на исходний!
Вид у Рахима был злой. Никаких сомнений не возникало, что сейчас он кого-нибудь, того кто поближе, двинет в ухо. Хорошо, если сам двинет, а то еще позовет своих земляков, которых у него половина полка и тогда уж полковое чурбаньё…
Карантин развернулся и потрусил обратно к модулю ремроты. Сержантский состав не спеша пошел следом.
И снова, как по прописи:
— Равняйсь
— Отставить
— Равняйсь.
— Отставить.
— Равняйсь.
— Смирно
— Отставить.
Меня перебили:
— Ну, хватит уже, товарищ сержант. Мы так в столовую опоздаем, — я не успел заметить кто это сказал из глубины строя.
Да мне и не интересно было кто именно вякнул "из толпы". Меня перебили! Перебили меня! Без пяти минут черпака Советской Армии. Меня, целого младшего сержанта Сухопутных войск перебивает какой-то сопливый салабон, который еще не успел выкакать мамины пирожки! Какой-то урод, чье дело только молчать, слушать и исполнять, осмелился подать голос. Да откуда? Из строя! Из строя, где нельзя даже перешептываться, какой-то козел, стоящий на ступени эволюции между сперматозоидом и улиткой, решился пойти поперек Господа Бога своего.
Трудно подобрать стихийное бедствие, страшнее разгневанного сержанта!
— Рота! Вспышка слева!
Никто не шелохнулся.
— По команде вспышка слева, военнослужащий ложится на землю ногами к эпицентру взрыва и прикрывает голову руками, — пояснил я.
— А ну, уроды! — снова мне на помощь пришел Рахимов.
Карантин вздыхая стал ложиться на землю.
"Может, они думают, что на этом закончилось?", — я дождался пока последний ляжет на землю носом вниз и закроет голову руками, — "Нет уж: ломать, так ломать. Я не стану доискиваться кто крикнул слова, но от своих соседей он не скроется. После ужина его свои же пацаны накажут. Заодно будет наукой для всех, что разговаривать в строю нельзя, а возражать сержанту — вообще смертельно опасно".
— На рубеж пятидесяти метров… Ползком… Марш! — я подал команду и Рахим с Серегой, поняв, что я "ломаю" роту, принялись подбадривать лежащих пинками.
Сейчас я хотел, чтобы все молодые перепачкались как можно сильнее. Чтобы когда я их поднял они походили на чмориков в грязных хэбэшках и с перепачканными руками и лицами. В умывальник я их точно не поведу. Я приведу их в столовую такими как есть, как стадо поросят.
— Воздух! — мне подумалось, что перепачкав спереди, хлопчиков для симметрии нужно обвалять и со спины, — По команде "Воздух!" военнослужащий переворачивается на спину и готовится вести огонь по воздушным целям.
Поваляв карантин еще минут десять в пыли, я поднял его и повел в столовую. Теперь я был доволен строевым шагом — молодые топали что было дури.
А еще я был доволен, что унизил полторы сотни духов в их собственных глазах. Я никого не ударил. Я даже не повысил на них голос. Я не сказал ни одного слова, которого нельзя было бы найти в Уставе.
И однако я втоптал их в эту пыль, которую они собирали своими животами и спинами!
Можно считать, что нужный контакт с вверенным подразделением был установлен.
На разводе Плащов, осмотрев грязный с ног до головы карантин, спросил:
— А чего это они у вас какие-то… измученные?
— Строевой подготовкой занимались, товарищ старший лейтенант, — пояснил я.
— А-а, — протянул Плащов, — ну тогда понятно. Рота, становись!
Рыжий, осклабившись, прошептал мне в ухо:
— Ну ты и зверь.
— Да иди ты, — отмахнулся я от него, — сам что ли лучше меня?
Рыжий промолчал. Он был не лучше меня.
10. Волки и овцы
Никогда за десять месяцев службы я не просыпался в таком хорошем настроении, как на следующее утро. Все мои предыдущие пробуждения неизменно были возвращением к грубой реальности из уютного тепла моих снов и солдатской постели. А сегодня…
А сегодня дневальный поднял сержантский состав за пятнадцать минут до общего подъема, мы не торопясь оделись, застелили постели и собрались на центральном проходе, ожидая, пока минутная стрелка доползет до цифры 12.
— Давай, — кивнул я дневальному.
— Рота, подъем! — деревенским петушком молодой с тумбочки возвестил о начале нового дня.
— Рота, подъем! — гаркнул Рыжий, — Сорок пять секунд! Время пошло.
Молодые бодренько стали вскакивать с коек и натягивать на себя форму.
— Выходи строиться на зарядку! — веселился Рыжий, — Форма одежды номер три.
На одной из кроватей спокойно продолжал спать молодой воин, не обращая внимание на суматоху, поднявшуюся в модуле. К нему подскочил Рахим:
— Кому спишь, козла хлебанний?! Подъем быля?
Рахим схватился за край матраса и перевернул его вместе с перепуганным духом на пол. Дух шлёпнулся, но тут же вскочил весь перепуганный и судорожно стал одеваться.
— Живее, живее, мальчики, — вдоль прохода прохаживался Панов, подгоняя
молодых кого пинком, кого затрещиной.
Через две минуты невыспавшийся и хмурый карантин стоял перед модулем ремроты, беспрекословно готовый к новым мукам, которые подготовили для них Внутренний распорядок и товарищи младшие сержанты. Я с удовольствием сейчас смотрел с крыльца на молодняк внизу и был удовлетворен его моральным состоянием и внешним видом. Они сейчас уже не были той гомонящей полувоенной толпой, которую старший прапорщик Мусин подвел к ремроте. Сейчас они отдаленно напоминали эмбрион воинского коллектива и уже можно приступать к сколачиванию самого воинского коллектива, основанного на чувстве товарищества и взаимовыручке, то есть тех самых чувствах, которые легче всего рождаются в молодых воинах в процессе совместной встрёпки всего призыва. Моральное состояние карантина было подавленным, внешний вид — жалким. С вверенным подразделением был не только установлен нужный контакт, но и найден общий язык и установлены необходимые взаимоотношения: мы их наклоняем, они — прогибаются.
Вчера после развода Плащов раскидал молодое пополнение по взводам. В каждом оказалось по тридцать четыре человека. Сержанты переписали на бумажку фамилии своих подчиненных, после чего посадили в Ленкомнату самого умного на вид духа переписывать фамилии с четырех листков в сводный список для вечерней поверки. Для остальных после развода и до ужина была устроена строевая подготовка, после ужина, для лучшего усвоения толстолобика в томате — чистка оружия, а перед сном вечерняя прогулка. Полтораста человек строем ходили по плацу мимо штаба туда и обратно и учили ротную песню: