Андрей Семенов – Второй год (страница 26)
— Ладно, Вован: мы с тобой — нормальные пацаны. Это водила хотел нас с тобой поссорить.
Рыжий посмотрел на водилу. Эрмэошник был с нашего призыва, только рядовой.
Водитель напрягся.
— Этот что ль? — Рыжий кивнул на него.
— А давай ему подкинем? — предложил я.
— А давай, — радостно согласился Вовка.
Водитель чуть не потерял дорогу:
— Э-э-э, мужики, — залопотал он в испуге, — вы чего?!
— Руль держи!!! — заорали мы в один голос
КАМАЗ по серпантину выезжал на обрыв.
11. Двадцать третье Февраля
Так и покатила жизнь как по писанному: в шесть подъем, зарядка, туалет, завтрак, развод. После развода — занятия, обед, чистка оружия, политподготовка, написание писем на родину, ужин, фильм, поверка, отбой. Через три дня молодые втянулись в ритм, а сержантам и втягиваться не было необходимости. Рыжий последние месяцы спал не больше моего: как молодой сержант он вместе со мной через сутки летал в наряды и ежедневно мы с ним сталкивались на разводе, на докладах в штабе и в столовой. Он тоже недосыпал, поэтому восьмичасовой сон был для нас как праздник. Кроме догляда за молодыми у нас не было иных обязанностей, а молодые хлопот нам не доставляли. С первых же часов своего пребывания в полку они были приведены к нормальному бою и слушались команды быстро и четко. Занятия по огневой и тактике проводил Плащов, а мы, как четыре овчарки вокруг овечьей отары, крутились вокруг молодых, наблюдая, чтобы кто-нибудь из них с дуру не пристрелил соседа. Меня всякий раз охватывало беспокойство, когда Плащов начинал отрабатывать действия мотострелкового взвода в наступлении с боевыми стрельбами. Я бегал сзади цепи своего взвода и следил, чтобы направление стрельбы духи выбирали строго перпендикулярно линии цепи. Оленям, отклоняющим свой автомат от воображаемого перпендикуляра, я выписывал пендалей, выводил из строя, отбирал автомат и заставлял отжиматься до потери сил. Пока носом в гравий не уткнутся.
Метод воспитания не самый гуманный, зато все остались живы-здоровы, никто не угодил ни в "Черный тюльпан", ни под трибунал. Одного уронишь на землю, вываляешь в пыли — остальные тридцать человек, не желая для себя такой же участи, делают правильные выводы: и автоматами не играют, и на предохранитель ставить не забывают. Во всяком случае, за время карантина никто никого не подстрелил.
Если кто не понял, поясню.
Сто тридцать шесть молодых и веселых придурков ежедневно получают автоматы и боевые патроны к ним. Автомат это такая игрушка: скорострельность — шестьсот выстрелов в минуту, вставляешь магазин, снимаешь с предохранителя, отводишь затворную раму назад, резко отпускаешь ее, нажимаешь на спусковой крючок и… через три секунды тридцать стальных сердечников в латунной оболочке как злые гарпии со сверхзвуковой скоростью понеслись искать свою жертву. Пользоваться автоматами молодые толком еще не умеют. Мозгов в черепушках — как у птеродактилей. Несколько часов сто тридцать шесть человек владеют боевым оружием, из которого им ужасно хочется пострелять и даже не важно, куда и в кого, лишь бы нажать на спусковой крючок и услышать треск очереди. Чем длиннее очередь, тем для них интереснее. Слово "Смерть!" они не понимают и понимать не хотят. Думают, что это игра такая. Попал в соседа, тот упал, а потом встал, отряхнулся и пошел как ни в чем ни бывало. Всё, о чем они думают, присоединяя магазин к автомату — "Дайте пострелять". О необходимости и последствиях стрельбы из ста тридцати шести человек не задумывается никто. Нас — четыре сержанта и один офицер. Всего пятеро. Пять человек, хоть они разорвись на две половинки, не смогут удержать в поле зрения полторы сотни юных идиотов, каждому из которых интересно обязательно повертеть автомат в руках. Следовательно, грамотному обращению с оружием каждого молодого воина быстрее и разумнее приучать на уровне условного рефлекса: отвел автомат в сторону — получил поджопник. После этого всякий раз как только интернационалист будет брать в руки оружие, его же собственный копчик, помнящий сержантские пинки, обеспокоено спросит: "А ты на предохранитель поставил? Не досылай патрон в патронник! Повесь автомат за спину".
И был момент нашего с Рыжим триумфа!..
Даже пожалел, что на мне не было белого фрака, манишки, бабочки и лакированных туфель. Никогда и нигде ни один великий пианист в мире не купался в таком глубоком океане восхищения.
Точно так же как и в "сержантском" карантине обед привезли прямо на полигон в больших зеленых термосах. Молодняк, нагулявший аппетит, жадно наваливался на горячую пищу. Из четырех сержантов рыжим был только один, а голодовку не объявлял никто. Поэтому, прежде, чем допустить молодых до раздачи пищи, мы потребовали себе все, что нам
А не то…
Репертуар боевой подготовки остался неизменным: сначала тактика, потом обед, полчаса на отдых и под занавес стрельба. Два огневых рубежа, две пары мишеней и много-много патронов. Через два часа отстрелялись все. Обе мишени не поразил никто.
Плащов и без того то и дело кривившийся, глядя на карантин, после стрельб вообще сделал такую брезгливую гримасу, что, повтори я ее, у меня вылетела бы челюсть.
— Стрелять не умеет никто! — резюмировал он, — Будем тренироваться. Может, сержанты покажут, как надо стрелять?
Сержанты не возражали.
— Младший сержант Грицай, — окликнул Плащов.
— Я, — Рыжий поднялся с корточек и прихватил автомат за цевье.
— Младший сержант Семин.
— Я, — я выкинул сигарету и тоже поднялся на ноги.
— К бою.
— Есть, — негромко промычали мы с Вовкой.
Делов-то: с огневого рубежа попасть в грудную мишень за двести метров и в ростовую за четыреста. Их прекрасно видно: стреляй и поражай. Целую зиму мы с Рыжим после обеда шли за полк и выстреливали по пятьсот сорок патронов на ствол из положения стоя, лежа и с колена. И мишенями у нас были не полуметровой ширины фанерные щиты, а маленькие гильзы. После того, как привыкнешь убирать десять гильз с десяти-одиннадцати выстрелов, промазать по нормальным мишеням уже не получится. Кроме того, у меня — очень хороший автомат: АК-74. Я его под чутким руководством Полтавы сам пристреливал. Он у меня за версту в копейку бьет. Очень я уважаю свой автомат. За мягкий спуск, за точность прицеливания, за мягкую отдачу в плечо при выстреле. Даже за то, что пружина толкателя несколько слабее, чем на других автоматах. Это не только мой автомат: с ним еще мой земляк служил. У него даже на прикладе нацарапано: "Мордовия. ДМБ-85". Я, конечно же приписал"…и 87", чтоб все знали, что с этим автоматом потомственно служила лихая и отчаянная мордва. Я не только свой автомат люблю и уважаю: я ему доверяю. Я знаю, что он пошлет пулю туда, куда я ему прикажу. Я уверен, что он не откажет, что патрон не перекосит при подаче в патронник, что боек будет отстукивать капсюли без осечек и сколько раз я нажму на спусковой крючок, столько раз из ствола вылетит пуля. И это не слепое доверие к мертвой железяке. Я очень берегу свой автомат. Ухаживаю за ним. Он у меня как родной: всегда почищен, а в компенсатор вставлена старая подшива, чтобы в ствол не попала даже пылинка. Другие духи получают подзатыльники и колыбахи за грязное оружие, а меня учить не надо: пострелял, разобрал, почистил, собрал и поставил обратно в пирамиду. Даже, если я всего один патрон из него выстрелил, все равно: буду чистить и в пирамиду даже с крохотным нагаром в стволе и на поршне я его никогда не поставлю. И я его никогда не трясу и не бросаю небрежно. Я его ношу и кладу очень аккуратно, потому что берегу мушку: она у меня подкручена по двум своим осям идеально. Иногда мне кажется, что не я прицеливаюсь, а автомат сам находит нужное направление на цель.
Вообще-то, Плащов и сам стреляет метко. Самым простым было бы ему самому взять в руки автомат и не сходя с места показать молодым
— Младший сержант Семин к бою готов, — я вышел на огневой рубеж.
На соседнем уже стоял Рыжий, который не догадался рисануться перед молодыми: в его магазине было все тридцать патронов.
— Огонь, — скомандовал Плащов.
Мне лень было ложиться, поэтому, я стрелял стоя. Та-тах — упала первая мишень. Та-тах — завалилась вторая.
— Младший сержант Семин стрельбу закончил, — доложил я, ловя восторженно-завистливые взгляды молодых.