Андрей Семенов – Второй год (страница 21)

Какой сон на посту? О чем вы? Забудьте!

Даже, если Плащов застукает, что у часового автомат висит за плечами, а не находится в руках, то есть часовой не готов немедленно отразить нападение на пост, то когда караул снимался вечером и шел сдавать оружие и строиться на ужин, бедолага-часовой оставался в караульном помещении. В той его части, где располагается полковая гауптвахта. За обитой железом дверью, на бетонном полу. Всякий раз, когда четвертая рота сдавала караул, она недосчитывалась нескольких человек, посаженных Плащовым на губу.

И вы думаете Плащов гнобил только свое родное подразделение?

Ха!

Вниманием старшего лейтенанта Плащова не был обделен весь полк, а не одна только четвертая рота. Он считал своим долгом остановить солдата, если у него не почищены сапоги или даже расстегнут крючок на воротнике, то есть любого и каждого. Крючки не застегивали даже духи, а старослужащие не делали этого из принципиальных соображений. Почти каждый день можно было видеть, как Плащов "застраивает" то пехотинца, то минометчика, а то и разведку. Он не гнушался ни кем. Дисциплинарный Устав Советской Армии давал ему право останавливать и читать мораль любому военнослужащему от рядового до лейтенанта включительно. Это место в Уставе так и называлось: "Я — начальник, ты — дурак". Солдаты и сержанты, завидев офицера, прятались в двух случаях: если им навстречу шел либо пьяный Сафронов, либо — трезвый Плащов.

Все сходились во мнении, что старший лейтенант Плащов — урод и шакал, каких мало.

И вот это чудовище, леденящее солдатскую кровь уже одним своим появлением в пределах видимости, шло сейчас по центральному проходу модуля в сторону наших кроватей.

Под ножками моей кровати рванули невидимые пиропатроны и катапульта подкинула меня к потолку. Завершая траекторию падения, я успел опоясаться ремнем, обмотаться портянками и попасть ногами прямёхонько в сапоги. Через секунду перед Плащовым стоял образцовый младший сержант, торопливо застегивающий крючок на воротнике. За спиной Плащова вытянулись еще трое образцовых младших сержантов, ожидая отправки на губу. Мне совершенно явственно представились бетонный пол и стены сержантской камеры, скорую встречу с которой обещал вечерний визит Плащова.

— Почему вы лежите? — вместо "добрый вечер", строго спросил Плащов.

Камера в моем воображении материализовалась настолько, что я даже уловил запах

мочи и хлорки.

— На каком основании вы тут лежите до команды "Отбой"? — дожимал нас

старлей.

— На кроватях, — вякнул я, вспомнив юмор Баценкова, любившего пошутить.

Плащов моей шутки не оценил:

— Трое суток ареста, — железным голосом выдал он мне свой приговор, — отбывать

наказание будете после завершения карантина. Завтра нам встречать молодое пополнение, а вы… Какой пример вы подадите молодым?

Мы потупились в пол, изображая полное понимание того, что никакого доброго примера молодым мы подать не сможем. Мы, конечно, сожалеем, что на нашем жизненном пути не попадались такие командиры как старший лейтенант Плащов, поэтому о воинской дисциплине представление имеем самое приблизительное. Уж такие мы разгильдяи, что нас сразу нужно сажать на губу.

— Ну, ничего, — успокоил нас Плащов, — я за вас возьмусь по-настоящему. С завтрашнего дня вы узнаете, что такое служба, а пока приступим к распределению обязанностей.

А чего их распределять, обязанности эти? Кому что не понятно? Четыре сержанта — четыре взвода. Мне надлежало принять под командование третий взвод, Рыжему — четвертый. Оставалось выучить в Уставе Внутренней службы обязанности командира взвода, перед отбоем доложить их Плащову и назавтра принимать личный состав, когда этот самый состав прибудет в полк. По взводам их раскидает сам Плащов, а нам остается только водить их на зарядку, в столовую и на занятия. Не самые сложные обязанности в армии.

На следующий день ближе к обеду пять КАМАЗов РМО привезли в полк молодой пополнение.

Так же как и нас три месяца назад, их встречали радостными криками "Духи, вешайтесь!". Группки солдат разных призывов, будто невзначай оказались возле КПП и в курилке рядом с модулем ремроты. Я слушал эти дикие призывы к суициду, улыбался и отмечал, что впервые за десять месяцев службы совет вешаться дают не мне!

У нас появился младший призыв!

Сто тридцать шесть рыл. Сто тридцать шесть рядовых духов, к которым в мае присоединятся сержанты. Тоже младшего призыва. И привез их все тот же старший прапорщик Мусин, который три месяца назад привез и нашу партию от Шайбы. Наверное, мы так же, как они сейчас, опасливо осматривали полк и гостеприимных хозяев, дружелюбно и весело предлагающих петлю вместо хлеба-соли. Наверное и мы так же, как они сейчас, старались не выдать своих страхов и тревоги за свое будущее, храбрились и бодрились друг перед другом. Впрочем, нет: до попадания в полк мы прослужили полгода в учебках, то есть ровно в два раза больше, чем вновь прибывшие. Эти еще каких-то три месяца назад пили водку у военкоматов, целовали напоследок девчонок и прощались на два года с родными и друзьями. И вот теперь они, в сущности еще полугражданские, только недавно принявшие присягу пацаны, прибыли в наш доблестный и героический полчок.

Летать!

Вместо нас.

Потому, что мы уже свое отлетали!

Кое-как построив молодое пополнение в колонну, Мусин подвел его к модулю ремроты, где уже, приняв царственную позу, ожидал старший лейтенант Плащов со своей свитой, сиречь с нами. Мусин попытался доложить шакалу о прибытии и передать стопку тощих папок с личными делами, но Плащов брезгливо осмотрел нашего доброго прапорщика и высокомерно, "через губу" спросил:

— Зачем вы, прапорщик, мне тычете эту макулатуру? Отнесите в штаб. Сдайте в

строевую часть.

Мусин, словно споткнувшись, остановился и пробормотал, разворачиваясь к штабу:

— Виноват, товарищ старший лейтенант.

Все солдаты в батальоне уважали Мусина. Уважали уже за то, что не "крысятничал", не воровал наши пайкИ, не стучал шакалам, а спокойно командовал вторым взводом хозяйственного обеспечения. Не орал, не "красовался", а именно командовал и батальонные обозники несли службу ничуть не легшую, чем пехота или разведка. Сейчас я смотрел как офицер унизил заслуженного прапора перед молодняком и мне стало неловко за Мусина и стыдно за Плащова.

Проводив старшего прапорщика взглядом, Плащов посмотрел на колонну перед модулем, потом на нас четверых, потом снова на колонну и, наконец, принял решение:

— Распределение по взводам произведем позже. А пока, товарищи младшие сержанты, расположите личный состав в модуле, определите спальные места и командуйте построение на прием пищи.

"Нет", — подумал я, — "гусь, он и есть — гусь! Ишь какой стоит… Напыщенный. Наверное, сам собой любуется. Комбат сказал бы просто: "Покормите людей", а этот: "личный состав", "прием пищи". Даже Мусина — и то уколол. Хорошего мужика в звании понизил до прапорщика. И нас, сержантов, в полку никто не делит на младших и старших. Если кому, то понадобится обратиться, то просто говорят: "товарищ сержант", а чаще вообще по имени или по фамилии. Меня вообще Сэмэном зовут, Рыжего — Рыжим, а Полтаву — Полтавой. Один только Плащов в полку такой точный. Педант хренов!".

— Буду после обеда, — через плечо бросил нам Плащов, оставляя нас четверых против ста тридцати шести ровесников.

Даю вводную:

На ограниченном пространстве между жилыми модулями встретились две группы военнослужащих срочной службы. Они не равны по званию, сроку службы, морально-волевым качествам и предыдущему опыту. Кроме того, они не знакомы между собой и испытывают друг к другу чувство взаимного недоверия. У них противоположные интересы: у одной группы — пожрать, поспать и ничего не делать, у второй — держать первую группу в стальной узде армейской дисциплины. Обе группы находятся в неравном положении: первая группа находится в подавляющем большинстве, но никого не знает в полку, вторая группа состоит из несопоставимого меньшинства, но полк и полковой уклад знает как Отче наш.

Усложняю вводную:

В течение двух недель обеим группам предстоит есть из одного котелка и спать в одном помещении. Уточняю, что после отбоя, когда шакалы спят, в местах проживания солдат возможны всякие случайности. И не просто возможны, а еще и нередки. Чаще всего эти случайности бывают весьма печальны для одной из сторон.

Задача:

Действуя в рамках Устава, силами четырех человек удержать в повиновении сто тридцать шесть вчерашних школьников, то есть самый неуправляемый и трудно контролируемый человеческий контингент.

Десять минут на размышление. Время пошло.

Не трудитесь. Кто служил, тот знает, а для тупых и сугубо штатских довожу решение:

Нечего даже и думать о том, чтобы вчетвером кинуться с кулаками на толпу молодняка. Даже, если бы их было в десять раз меньше, то все равно численный перевес был бы на их стороне. Поэтому, прямой поход в рукопашную тут не годился. Из курса военной педагогики мне было известно только три способа управления воинским коллективом: убеждение, принуждение и личный пример. Мой опыт, полученный за десять месяцев службы, неопровержимо показывал, что второй способ самый надежный, простой и эффективный. Лично меня никто еще в Армии не пытался в чем-то убедить, но зато принуждали меня десятки раз на дню охотно и больно. Поэтому нам сейчас необходимо было так себя поставить перед этой толпой в военной форме, чтобы ни у кого из них и мысли не могло зашевелиться в голове, что они могут ослушаться любого из нас. Чтобы они боялись даже подумать о том, что распоряжение товарища младшего сержанта можно пропустить мимо ушей, а его самого послать подальше. Их было всего-навсего больше. В тридцать четыре раза. А на нашей стороне была многовековая воинская традиция, все полковые пацаны нашего призыва, которые только и ждут, чтобы обрушиться на вверенных нам духов и которые прибегут для расправы по первому же свистку. В нас клокотала необъяснимая, но лютая злость, известная всем, кто дожил до черпачества, и которой еще не было у вновь прибывших, но которая обязательно разовьется в них через каких-то полгода. Я прикинул соотношение сил и нашел, что силы не просто равны, а на нашей стороне огромное преимущество, просто нам необходимо в кратчайший срок превратить эту пока еще разрозненную толпу в единый воинский коллектив.