Андрей Семенов – Второй год (страница 20)
Ну и охота с рыбалкой, само собой.
Грибы-ягоды.
И нечего мечтать, что тебя выгонят из армии. Пока свои двадцать пять лет и зим не отслужишь, то единственный твой выход из-под знамен лежит через трибунал и исключение из рядов КПСС. На все твое шалопутство закроют глаза, в крайнем случае влепят тебе выговорешник, но в армии держать будут до последнего дня и часа, отмеренного Положением о прохождении службы.
Хлебнув офицерского лиха, самые мудрые и дальновидные офицеры находили простое решение сокращения своей службы: не становиться майорами. Не получать майорского звания ни в коем случае. Рассказывают про одного капитана, который как только подходил срок получения очередного звания, тщательно напивался и шел к начальнику политотдела дивизии изливать душу. Политический полковник, видя у себя в кабинете пьяное чудовище, то и дело блюющее в угол, вызывал комендантский взвод, который уводил капитана на губу. В пылу гнева полковник заносил ему в личное дело строгий выговор и вопрос о майорских звездах откладывался ровно на год.
Через год картина повторялась.
Старый капитан, дождавшись, пока Скубиев сдаст нас ему с рук на руки, посмотрел на нас и поморщился:
— Представляюсь: начальник карантина капитан Овечкин.
Мы тоже хотели было представиться, но у капитана были запланированы на утро
дела поважнее командования вверенным подразделением, поэтому он, не дав нам раскрыть рта, провел самый короткий инструктаж в моей жизни:
— Значит, так, мужики, — продолжая похмельно морщиться напутствовал нас
Овечкин, — чтоб у меня в батарее, то есть в карантине был порядок. Ясно?
— Так точно, товарищ капитан, — успокоили мы командира.
— Службу знаете? Вот и командуйте. Если что — я во второй батарее. Вон на той
позиции. В случае чепе докладывать незамедлительно, во всех остальных случаях — не беспокоить. Все вопросы — через моего заместителя. Вольно, разойдись..
Мы пошли располагаться в модуле ремроты и я поспешил бросить свой матрас на лучшее место — в самом дальнем углу возле окна. На соседнюю кровать постелился Рыжий и мы с ним разделили тумбочку, решив, что верхняя полка будет моя, нижняя — его, а ящик общий. В другом дальнем углу окопались Панов и Рахимов. Сержантский состав был готов к приему молодого пополнения. Я снял сапоги, вытянул ноги вдоль одеяла и стал размышлять о несхожести офицеров между собой. Делать это было тем более приятно, что до обеда было еще очень далеко и никакой задачи на ближайшие часы нам не поставили. Второй взвод связи и вообще весь второй батальон меня теперь не касался, я из него был откомандирован в распоряжение Овечкина. Сам Овечкин растворился в тумане и во всем полку над нами не осталось ни одного командира. Что делать с молодыми мы не знали. Ну, встретим их завтра, уложим, накормим. Дисциплину наведем. А что с ними дальше-то делать?! Этого нам никто не объяснил. Назначили командирами взводов, а что именно делать не сказали. Чтобы отогнать ненужные мысли, я закурил и разглядывая белый потолок модуля сравнивал полковых офицеров.
"Вот, например, наш комбат Баценков. Ему все надо. Он во все вникает. Он за день успевает побывать и у нас, и у разведчиков и у пехоты. В Айбаке стоит второй ГРВ, так он и туда мотается каждую неделю с проверкой. Каждый день он организует учения: то тактику, то огневую. Два раза сам, лично, не гнушается проводить занятия с сержантами батальона. Кроме этого в свободное время читает военные журналы, что-то там находит, а потом применяет. Навешивать на броню ящики с песком это он придумал. Словом, Баценков — фанат военного дела. Ни жены у него, ни детей. Он с пятнадцати лет в армии и только и знает, что учится воевать и учит воевать других. Его одного в сопки запусти — мы его всем батальоном не поймаем. Короче, Баценков — солдат. Вот начальник штаба полка, подполковник Сафронов. Высокий, здоровый, пьющий. Но на операцию всегда все карты подготовлены, машины экипированы, командирам подразделений задача поставлена, порядок следования к месту проведения операции определен. А что еще требуется от начальника штаба? Или замполит Плехов. Мы смеемся над ним, прикалываемся. Чик-чириком называем. А мужик ходит на войну как все, хотя это не его комиссарское дело. И рюкзак у него как у рядового стрелка набит, и бронежилет на нем, и каска. Хотя он мог бы как особисты: пистолетик на ремень повесить и не в бэтээре, на броне, а в кунге, на кушетке на войну ехать. Со всеми удобствами. Никто бы ему ничего не сказал бы не упрекнул. Ан нет: если Плехов играет в комиссара, то он играет до конца. Все, что терпят и переносят солдаты и сержанты, то же переносит и подполковник. Поэтому, он в полку может любому рот заткнуть. Хоть деду, хоть дембелю, хоть майору. И можно не сомневаться, что десяток солдат с каждого призыва регулярно ходят к Плехову на задушевные беседы, поэтому, замполит знает все, что происходит в полку. Мышь чихнет — Плехов услышит. А Овечкин? А Овечкин вообще — красавец! Правильно службу понимает. Он — артиллерия, мы — пехота. Он нам не начальник, мы ему не подчиненные. Мы с ним вообще по службе ни одним местом не пересекаемся. Комбат, хоть и старше его по должности и по званию, но ничего не может ему приказать, потому, что Овечкин подчиняется командиру артдивизиона, командир артдивизиона — начальнику артиллерии, а начарт — начальнику штаба полка. Начальник штаба приказал Баценкову выделить четырех сержантов, Баценков выделил. А теперь, товарищ майор, забудь о своих сержантах на все время карантина. Кроме того, Овечкин — дембель. К нему не сегодня — завтра приедет заменщик. Тогда старый капитан увяжет в узел свои шмотки и ближайшей же лошадью рванет в Хайратон, пересекать государственную границу Союза ССР в обратном направлении. Кажется, Овечкину, как начальнику карантина, полагается заместитель? Сто процентов: этот зам окажется младше Овечкина и по званию и по призыву. Вот этот-то летеха или старлей и будет командовать карантином и отвечать за него, А Овечкин свое в Афгане уже откомандовал. Можно считать, что капитана мы больше не увидим.
Та же самая дедовщина! Старый — тащится, молодой — пашет. Что у солдат — то же и у шакалов".
До двадцать третьего февраля своего командира карантина капитана Овечкина мы не видели.
9. Молодое пополнение
Прошел обед, и ужин тоже, а перед фильмом в карантин зашел представляться вновь назначенный заместитель начальника карантина. Старший лейтенант Плащов.
Зайди кто-нибудь другой, ну, я не знаю… комбат, командир полка, министр обороны — мы бы встревожились меньше. То есть вскочили бы с коек, приняли строевую стойку, ближайший к начальнику сержант гаркнул бы "Рота, смирно!" и доложил, что "за время вашего отсутствия никакого присутствия не случилось".
Но зашел не комбат, не комполка и даже не министр нашей с вами обороны, а в модуль ремроты, временно отданный под лежбище избранных сержантов второго батальона, монаршим шагом взошел старший лейтенант Сухопутных войск Плащов.
Есть люди, и их большинство, которые, ходят себе, что-то там бродят. Никого не трогают и никому до них нет никакого дела. Их не замечают до той поры, пока в них не возникнет надобность. А есть —
Старший лейтенант Плащов несомненно был избранным или считал себя таковым.
Будь я кинорежиссер, я бы снимал в своих фильмах только Плащова и только в главных ролях. Непременно про что-нибудь патриотическое, про то, на чем следует воспитывать нашу молодежь. Ребятня бы рыдала и плакала, сопереживая мужественному главному герою в исполнении блистательного Плащова. Уж больно фактурен был старлей. Всегда в аккуратной, чистой наглаженной "эксперименталке", всегда гладко выбритый, пахнущий одеколоном, всегда в начищенных ботинках. Ни один строевик при всем желании не мог бы придраться к Плащову: Плащов был образцом в ношении формы. А если добавить сюда стальной взгляд, волевое умное лицо, аккуратные усики цвета несжатой ржи и фигуру атлета, то получится уже совершенно законченный портрет образцового и далеко идущего советского офицера второй половины ХХ века.
Вот только не любили его в полку…
Вроде всем хорош старший лейтенант: и ростом вышел, и лицом удался, и военное дело знает, и стреляет — дай Бог каждому, и мастер спорта и тьма других положительных качеств, а не любили. И не просто не любили, а ненавидели его совершенно искренне и сочувствовали второму взводу четвертой роты, которому повезло иметь в командирах старшего лейтенанта Плащова. Да что взводу: весь полк сочувствовал четвертой роте, хотя там и служили одни чурки. Но даже чурок бывает жалко, когда четвертая рота заступает в караул, а Плащов идет начкаром или помдежем. Это значит, что вместо положенного отдыха за нардами или домино, бодрствующая смена будет зубрить устав и поименно докладывать выученные куски текста своему караульному начальнику. Если какой-нибудь дед или черпак, в двадцатый раз заступая с Плащовым в караул, знал все, что положено знать солдату, то объявлялась чистка оружия. Если и оружие было как на грех чистым, то Плащов давал новую вводную, но отдыхать никому не позволял. Бывало, увлекаясь службой, он будил по тревоге и отдыхающую смену и его военные игры популярности ему не добавляли. Когда Плащов заступал помдежем, то караулу слаще от этого не становилось. Именно помдеж контролирует несение службы караулом и Плащову не лень было ночью проверить все посты, находящиеся на территории полка. Он мог заглянуть и в парк, и на склады, и на ГСМ и горе было тому, часовому, который нарушил Устав Гарнизонной и Караульной службы и не нес службу "бодро, бдительно, ничем не отвлекаясь".