Андрей Семенов – Второй год (страница 19)
Но это мне только казалось…
Утро в середине февраля было таким же спокойным и скучным, как и десятки других утр за все тягомотные месяцы моей службы. С подъема батальон выбежал на зарядку, а старослужащие второго взвода связи пошли курить на спортгородок. Наш призыв убирался в палатке и на прилегающей территории, но уже не из под палки, а с чувством собственного достоинства. Кроме нас убирать было некому, но мы знали, что со дня на день в полк должно придти молодое пополнение, сиречь
После зарядки как обычно неспешно прошел завтрак, на котором не было ничего праздничного. Между завтраком и разводом к нам в палатку зашел комбат и в этом тоже не было ничего удивительного: штаб батальона находился за перегородкой именно в нашей палатке. В будние дни у нас постоянно толклись офицеры и прапорщики, мешая нормальному несению службы, то есть не давая солдатам лежать на застеленных кроватях. Комбат, коротая время до развода, взял гитару и негромко перебирал струны, сидя на чьей-то кровати. Этим он тоже никого не потряс. Гонору в нем не было ни на грош и вне службы он мог запросто пригласить любого из нас сыграть в шахматы или под гитару спеть песню, которую недавно привезли из Союза и которую мы еще не слышали. Баценков без надобности "командира не врубал", а дистанцию мы и сами знаем: он — майор, мы — срочники. Захочет — любого из нас в бараний рог скрутит, так что лучше не доводить.
Развод прошел совершенно буднично. Как обычно полк дольше строился на развод, чем стоял на нем. Ничего не предвещало ни беды, ни перемен. Даже когда после команды Сафронова "управление прямо, остальные напра-ВО!" Баценков скомандовал "второй батальон на месте", ничто не заставило меня насторожиться.
Нет! Все-таки года службы в армии еще маловато для того, чтобы выработать безошибочное чутье того момента, когда начальство решит положить на тебя глаз и избрать тебя для ратного подвига.
Я этот момент прохлопал.
После того, как комбат нарезал задачу взводам и ротам он сокрушил и обескуражил меня:
— Батальон, — обратился он к нам, прежде, чем закончить развод, — ни для кого не секрет, что в полк приходит молодое пополнение. От нашего батальона необходимо выделить четырех сержантов на должность командиров взводов на время карантина. Младший сержант Панов!
— Я! — отозвался Серега Панов.
— Младший сержант Рахимов!
— Я, — гавкнул голос из четвертой роты.
— Младший сержант Грицай!
— Я, — откликнулся Рыжий.
— Младший сержант Сёмин.
Тишина.
Я стоял и ждал вместе со всеми, когда же, наконец, откликнется мой однофамилец.
— Младший сержант Сёмин, — снова повторил комбат.
"Ну и дятел же этот Сёмин", — подумал я про тезку, — "а еще однофамилец. Его комбат зовет, а он не чешется".
— Сэмэн, твою мать! — Скубиев нехорошо на меня посмотрел и меня толкнули
сзади:
— Тебя!
"Блин!", — нашло на меня озарение. — "никакого другого Семина в батальоне нет! Ни младшего сержанта, ни старшего. Я и есть тот самый Семин!"
— Я! — все еще не доверяя слуху, ответил я комбату.
Тут явно была какая-то ошибка. Сейчас комбат со Скубиевым обязательно разберутся и отменят распоряжение, потому что назначать меня на сборы молодого пополнения никак нельзя. Туда надо лучших, того, кто мог бы показать пример. Того же Полтаву. А я что? Какой пример я могу показать молодым? Как надо копать ямы в Шибиргане?
— Выйти из строя, — подвел черту комбат.
Четыре сержанта вышли из строя на два уставных шага.
— Завтра придут молодые. Катайте матрасы, переселяйтесь в ремроту. На время карантина переходите в подчинение капитана Овечкина: приказом по полку он назначен начальником карантина. От нашего батальона нужно еще заместителя командира роты, то есть карантина, откомандировать. Кандидатуру я подыщу позднее. Вольно, разойдись.
Скатать матрасы и завернуть в них зубные щетки было делом пяти минут. Через десять минут после развода Скубиев представлял четырех командиров взводов капитану Овечкину. Тот ожидал нас возле модуля ремроты. Я переложил матрас в одну руку, чтобы он не мешал мне рассмотреть моего нового командира.
М-да… Таких командиров мне еще видеть не приходилось. Это был командир нового, доселе неизвестного мне типа. Возле ремроты нас встречал тщедушный мужичонка лет под сорок. Одет он был в заношенную "эксперименталку", чуть почище тех засаленных подменок, в которые переодеваются солдаты, заступая в наряд по кухне. Глянув на его лицо, Шерлок Холмс легко определил бы что у мужика аллергия на мыло и лезвия, а сам он переболел всеми возможными тропическими заболеваниями. Я, слава Богу Шерлоком Холмсом не был и в разных там лондонах не живал, но дедуктивным методом безошибочного распознавания кто есть кто в Советской Армии за первый год службы овладел в совершенстве. Пижонская небритость, характерная помятость регулярно пьющего человека, форма, третьего срока службы, старательно нечищеные сапоги и перевернутые артиллерийские эмблемы на воротнике не говорили, а прямо-таки кричали понимающему человеку, что перед ним стоит Дембель Советской Армии.
Самый настоящий дембель.
И не надо обладать сверхчеловеческими способностями к сложным умозаключениям для того, чтобы понять: в строю небритого военнослужащего, да еще и в неопрятной форме и грязных сапогах, никто не потерпит. Будь он хоть капитан, хоть генерал. Старший начальник непременно сделает замечание и отправит неряху устранять недостатки. Сам старший начальник, уважая себя и подчиненных, никогда не появится перед строем в непотребном виде и только особой касте дембелей прощается такая роскошь — выглядеть как попало. Ни один умный командир не захочет связываться с дембелем, который честно отслужил в Афгане свои два года и теперь уже не служит, а мается в ожидании заменщика. А то, что у капитана такой помятый вид…
Это значит, капитан не дурак и понял как надо жить.
Ни одной зарплаты не хватит на то, чтобы пить каждый день. Бутылка водки в Афгане стоит столько, сколько в Союзе получает хороший инженер за месяц. Следовательно, капитан либо имеет хорошие знакомства на хлебозаводе, либо установил деловые и конструктивные отношения со старшиной своей батареи, либо правильно командует солдатами, которые торгуют с афганцами, либо, что всего скорее — и первое, и второе, и третье и еще много чего того, за что особисты и прокуроры идут на повышение в случае раскрытия. Возраст капитана и его перевернутые пушки в уголках воротника сняли последние сомнения. Моему комбату было двадцать девять лет и он уже был майором. Двадцать девять лет — это в моем представлении был тот возраст, когда жизнь уже прошла. Командиру полка на вид было лет тридцать — тридцать два, что по моим меркам соответствовало глубокой старости. На фоне более молодых майора-комбата и подполковника-командира полка капитан выглядел сущим Мафусаилом, лишь чудом и попустительством Управления Кадров числящимся в списках личного состава. Сомнений не было и быть не могло: мой новый временный командир был Старый Капитан, то есть принадлежал к наиболее любимой солдатами части советского офицерского корпуса.
Никто, кроме артиллерии поручика Толстого Л.Н., описавшего в "Войне и мире" капитана Трушина, не сказал доброго слова о старых капитанах, а между тем, это самые бравые, знающие и надежные боевые составляющие любой армии. Получив на погоны четвертую звезду, эти люди выкидывают из своих ранцев маршальские жезлы и перестают быть досадной помехой для своих шустрых сослуживцев с обостренными карьерными амбициями. На них не пишут жалобы в партком и политодел, об их проступках не докладывают командиру хотя бы просто потому, что майорами они не станут никогда и чужого места в Академии не займут. Они навсегда выпадают из карьерной гонки, зато по десять-пятнадцать лет командуют ротами и батареями и достигают невероятного совершенства в руководстве низшими тактическими единицами. Обычные ротные, которые как можно скорее и легче стремятся стать генералами, за три-четыре года своего командования ротой просто не успевают вникнуть во все тонкости ротного уклада, поэтому, лучшие подразделения в полку это как правило те, которыми командуют Старые Капитаны.
Секрет полнейшего пренебрежения майорскими звездами прост как колумбово яйцо: все офицеры до капитана включительно обязаны отслужить двадцать календарных лет, а те, кто выше, уже двадцать пять. Пять лет разницы. Пять лет жизни, поведенной в гарнизонах, на точках, военных городках, казенных квартирах, комариных топях, раскаленных песках, в зоне вечной мерзлоты — словом в глухих дырах нашего Отечества, куда офицеров закидывают служить, на спрашивая их согласия и не считаясь с их пожеланиями. В семнадцать лет глупыми мальчишками поступив в военное училище, будущие офицеры на двадцать пять лет отказываются от нормальной жизни. После первого курса строевая часть уничтожит сданные при поступлении паспорта и единственным документом, который подтверждает что курсант Пупкин не верблюд, останется военный билет. Вместе с лейтенантскими погонами вручается удостоверение личности офицера — жалкий ублюдок советской паспортной системы. В это удостоверение запишут и жену, и детей, но полноценного серпастого и молоткастого паспорта офицер не увидит до своего выхода в запас. Если есть папа или тесть-генерал, если сумел прогнуться и понравиться "дяде в полосатых штанах", то можно попасть служить в Москву, Киев или Ленинград, Германию, Чехословакию, Венгрию или Польшу. Но большинство офицеров так и проведет свой "петровский четвертак" в отдаленных гарнизонах, где электричество от дизель-генератора, вода из скважины, а для супруги нет работы. Кроме службы там есть только два развлечения: пить по-черному, и кобелировать по-большому.