Андрей Савин – Малинур. Часть 3 (страница 14)

Кузнецов вздохнул, попытался сделать максимально миролюбивый взгляд:

– Сейчас я говорю не как официальный представитель Советского Союза на ваханском участке границы, где выкрали советского гражданина, а как человек Писания. От имени рода Мельхиоров, я прошу изменить назначенный бадал… не отменить, а изменить. И после полученной компенсации, закрыть страницу кровной мести между родами Фарухов и Мельхиоров, – Сергей опять почувствовал волнение, и, повернувшись к старикам, повысил голос: – Скажи, многоуважаемый мулла, скажите Вы, седые отцы, разве возможно назначать бадал в виде убийства ребёнка из рода виновного? А позволяет ли пуштунвали, убивать по мотивам кровной мести немощного старика? А женщину? А похищать дитя из дома? Тем более в котором, даже некому дать отпор? Это поступок, достойный смелого воина из племени пуштунов, восходящего к прямыми потомкам правоверного Кяйса, который принял ислам лично от великого Мухамада? Так велит поступать пуштунвали – кодекс чести пуштунов?

Старейшины, все трое, вылупив глаза, стали похожи на разогретые чайники, вот-вот готовые закипеть. Разведчик чётко уловил, что задел их за живое:

– В роду у Мельхиоров не осталось тех, кого пуштунвали позволил бы карать смертью… даже за смерть! Поэтому прошу изменить бадал и вернуть ребёнка, пока он в Лангаре и, возможно, ещё ничего не понял. Кровная месть – свята, вина требует отмщения или компенсации, прошу прям сейчас и здесь, разрешить роду Фарухов получить достойную компенсацию вместо неправедного отмщения. Так, вы сохраните честь своего племени и добрые отношения с советскими властями.

Повисла пауза.

– Бача (мальчик) не шурави, – прервал её Абдулвали, – он был рождён в Лангаре, он афганец, и жил в Советах нелегально. Его увёз дядя – Али. Поэтому не притягивай сюда добрые отношения с шурави – никто не намерен на них покушаться. А что касается пуштунвали, то бача в безопасности и до шестнадцати лет ему ничего не угрожает…

– Я знаю, что такое твоя безопасность, – резко остановил его Кузнецов, чувствуя, как уже не может себя держать в руках. – Мать бачи, была гражданкой СССР, и он гражданин моей страны! А её, убил твой брат, и ты – это знаешь! Знаешь же? – Еле справившись с желанием ткнуть пуштуна кулаком в грудь, Сергей повернулся к подошедшим Колесникову и начальнику заставы, которые заметили перемену атмосферы беседы: – Нормально всё, политинформацию провожу, но держите ухо востро и не мешайте. Оставайтесь в стороне, – полковник налепил на себя улыбку и так повернулся к афганцам: – Я всё знаю и не хочу углубляться в причины возникновения конфликта. Я предлагаю его завершить на условиях, который удовлетворят всех. Для этого лишь нужно ваше согласие заменить отмщение на компенсацию.

– Тебе, значит, известно, кто убил моего брата? – пуштун по-прежнему оставался удивительно спокоен.

– Это была кровная месть. Его убила воля Али, исполненная посредством древнего заклятия огнепоклонников, – глядя ему в лицо, ответил Сергей.

«– Соглашайся на компенсацию – она будет достойной, не пожалеешь» – послышалось пуштуну и понимая, что шурави молчал, его спокойствие мгновенно пошатнулось. Он растерянно взглянул на аксакалов, словно пытаясь в них увидеть источник своих слуховых галлюцинаций. Но те были растеряны и вряд ли могли что-то сказать про то, какую компенсацию имеет в виду русский офицер.

– Это сделал дух Али? – пуштун с ухмылкой озвучил версию, которую вероятно ему уже кто-то предлагал, когда стало известно о смерти ваханца, случившейся ещё до гибели брата.

– Разве тебе, о правоверный мусульманин, неизвестно, что духи бесплотны и ничего не могут сами изменить в материальном мире? – также ухмыльнулся Кузнецов, уже почувствовав, что вроде взял ситуацию под контроль и теперь следует только довести её до нужного финала. – Они лишь могут свою волю навязать кому-то, – офицер сделал шаг к собеседнику и на ухо ему прошептал: – Наби заколола рука его близкого знакомого, – и отшагнув, добавил: – Очень близкого. Клянусь, я не лгу. Но это уже точно не дела шурави, это ваши внутренние дела. Соглашайся на компенсацию, она будет достойной, не пожалеешь.

– Ты прав, командон, – в конце концов, заговорил мулла, – пуштунвали не позволяет воздаяние за дела рода возлагать на детей, женщин, немощных и убогих. А если мужчина последний наследник, то до появления очередного, пролить его кровь, тоже нельзя. Но смерть требует отмщения, в противном случае позор, который хуже смерти и несмываем тоже. Оставь нас, дай одним обсудить, я позову тебя.

– Только сейчас и здесь. Откладывать и медлить – недопустимо. У вас скоро начало пятничного джума-намаза, у нас тоже полно неотложных дел, – с этим словами Кузнецов отошёл к реке.

– Сергей Васильевич, ну, что говорят? – нетерпеливо спросил Максим и вместе с начальником заставы уставился на полковника.

– Дай команду на тот берег, пусть БТР башней повертит. Немножко напомним, с кем они имеют дело. Только блин, чтоб не стрельнул случайно, – вместо ответа, Сергей распорядился начальнику и присел на корточки.

Умылся ледяной водой, с усилием растирая лицо. Молча поднял руку, капитан подал свою – кое-как встал. Обессиленным взглядом окинул четвёрку афганцев. Старики спокойно обсуждали, один Абдулвали молчал: то ли его мнение было неважно, то ли ему самому их мнение было безразлично.

– У них бача, нашли, – в конце концов ответил полковник.

– Живой?! – обрадовался начальник заставы, и тут же потух: – Или утопший?

– Решают. Подождём, – совсем непонятно ответил Кузнецов. – Есть таблетка от башки? Болит, сил нет.

Никто с вопросами к начальнику разведки больше не приставал.

Спустя пятнадцать минут, все трое аксакалов посмотрел в сторону Кузнецова. Он, ковыляя, подошёл. Мулла, молча показал на третьего старика и пуштуна:

– Если родственники убитого согласятся на компенсацию, их никто в нашем племени за это не упрекнёт, – и старики направились к пикапу.

Сергей остался наедине с Абдулвали. Уточнять, кем ему является третий старик, и почему он ушёл, разведчик не стал. Достал из кармана листок:

– Это схема, где находится тайник. В нём деньги. Шестьдесят тысяч долларов. Лежат в расщелине, упакованы в зелёный армейский котелок. Найти просто – Джабраил всё подробно здесь нарисовал. Тайник его, и врать, он не будет. За причастность к похищению ребёнка ему грозит серьёзное тюремное наказание. А если мальчика не найдут, то до конца срока, он недоживёт точно. Что же касается моей честности, то кроме слова советского офицера, мне тебе нечего больше предложить.

Пуштун даже не взглянул на листок. Он пристально вглядывался в лицо Кузнецова. Сергей тоже замер, наблюдая, как мелко подрагивает борода афганца. Его зелёные глаза блестели, и в какой-то миг, Сергею показался взгляд похожим на Аишин: такой же проникновенный, любопытно-изучающий и необъяснимо притягательный.

«– Ведь это ты убил моего брата», – прозвучал в его голове.

Кузнецов отвернулся, и, не в силах сдержаться, зевнул: настолько ему захотелось спать. Взгляд пуштуна как будто бы высосал из него остаток сил. Уже не стесняясь, он растёр ладонями лицо и глаза:

– Я не спал всю ночь. Давай заканчивать эти гляделки. Соглашайся. Деньги очень большие. Бери машину и вези сюда мальчика. Мы будем ждать здесь же. Старейшины пусть остаются тоже. Ты возвращаешь ребёнка – я отдаю тебе схему, и аксакалы засвидетельствуют наш договор о прекращении кровной мести среди Фарухов и Мельхиоров.

Абдулвали отрешённо продолжал смотреть в лицо, словно и не слыша Кузнецова. Сергей вздохнул устало, вытащил карту:

– Смотри сюда, – он ткнул пальцем, и пуштун наконец-то опустил взгляд. – Тайник находится в горах у пакистанской границы, возле этого кишлака, километрах в пяти. От Лангара, двадцать пять по прямой. За два дня легко доберёшься.

Пуштун опять уставился на него.

– Ну, чего смотришь? У Джабраила свои были планы на деньги. Не для тебя же он прятал, чтобы ты их у своего дувала забрал. Далековато, но ничего не поделаешь – придётся прокатиться. И поверить мне на слово… мальчишка уже сегодня должен быть здесь.

– Мне не нужно твоё слово офицера, – в конце концов медленно заговорил пуштун. – Ты же сам сказал, что пришёл не как представитель Советов, а как человек Писания. Значит, и гарантии давай, как… кто ты, христианин? А где твой крест, если ты христианин?

Кузнецов расстегнул бушлат, засунул руку в нарукавный карман камуфляжа и замер: пальцы не нащупали листок с молитвой, куда был вложен крестик. Молитва осталась у Аиши, или на столе – он не помнил, и крестик. Его в который раз за утро, как будто окатило ледяной водой. Порядка в мыслях это не вернуло, однако пелену сонливости и слабости прогнало. Он совсем расстегнул бушлат и три пуговицы камуфляжа, сунул рук во внутренний карман. Ни молитвы, ни крестика, там не было тоже.

– Им поклянись, что не лжёшь, – внезапно произнёс Абдулвали и взглядом указал на грудь Сергея.

Кузнецов, пряча глаза, недоумённо опустил голову: на его груди висел крестик. Он облегчённо усмехнулся и с улыбкой выдохнул:

– Аиша…

Девушка повесила ему на шею крест, когда Сергей спал, а он, до сих пор и не заметил, что и немудрено, ведь уже пошли вторые сутки, как он не снимал камуфляж.