Андрей Рудалёв – Четыре выстрела: Писатели нового тысячелетия (страница 25)
Позже сам Роман прокомментировал мне это свое высказывание: «Я именно против деления. И это хорошо видно вроде бы. Но люди не видят. В нулевые были интеллигенты-антинародники, теперь – некая новая элита, которая снова стала делить…» Это очень важное замечание, отлично характеризующее Сенчина, который выступает против любого навязанного разделения народа. Ведь именно с него начинается разлом общества.
Мы сидели у него на кухне, рассуждали, в частности, о том, что у нас на глазах довольно большое число талантливых и перспективных писателей сошли с дистанции и совсем прекратили писать или стали это делать заметно хуже. Они заходили с эпатажа, с того, что начинали «мочить» всех и всё и в итоге бумерангом разрушали сами себя, запускали в себя эту рознь.
«Люблю Прилепина, считаю его, возможно, самым талантливым современным писателем, но не понимаю, к чему он призывает. В стране ничего не меняется, а он как будто обуржуазился и поддерживает путинский капитализм. Я человек другой расы, а вот у него даже квартирник с пометкой “только для своих”», – сказал Роман.
Если уж на то пошло, то про две расы, два народа говорили задолго до Прилепина. К примеру, отечественный философ Георгий Федотов в статье «Трагедия интеллигенции» писал, что еще Петру удалось «расколоть Россию на два общества, два народа, переставших понимать друг друга». Собственно, сейчас мало что изменилось, разве что вместо петровского дворянства выступает либеральная интеллигенция, которая силится выпестовать вокруг себя новую элиту, которая бы противостояла народу.
Так что я не стал бы говорить о принципиальном расхождении позиций. Просто они идут параллельными путями. Рано или поздно эти параллельные прямые снова пересекутся. Это неизбежно.
Сенчин постоянно меняет угол обзора. Периодически проводит ревизию собственных взглядов от противного, проверяет их на живучесть, чтобы самому не погрузиться в миражную реальность. Его путь – путь сапера, борца с соблазнами и искушениями. Он пробил толщу реальности, и мир раскрылся ему своими смыслами.
Сенчин – наше настоящее, в которое никто не любит вглядываться. Это персонифицированный страх перед реальностью. Лучше убрать взгляд, потупить взор, пройти ускоренным шагом и начать рассуждать о чем-то другом, а иначе это настоящее поглотит. Это именно та пропасть, которая начинает вглядываться в тебя. Любопытный и показательный казус был с романом «Елтышевы», когда он был номинирован на все основные литературные премии. На «Нацбесте» почти все члены жюри расхваливали эту книгу, но голосовали, как правило, за другие. Перед «Букером» многие считали, что Роман гарантированно идет на премию, но в итоге ее дали полной серости. Лучше потупить взор?..
С Сенчиным часто так. Для многих он мрачен, замкнут, непонятен. Никто не знает, что от него можно ожидать. Ну, показывал бы беспросветный мрачняк современной России – можно бы на либеральные знамена поднять. Но мрачняк-то у него всегда внешний, для скользящего по поверхности взгляда. В реальности же у него всегда за тучами свет, потому что Сенчин очень светлый писатель, хотя и воспринимается как постоянный укор нам, погрязшим в серости в одном шаге от превращения в насекомое подобно Грегору Замзе.
Это писатель, который не может поступиться правдой, не может закрыть на нее глаза и идет против всего мира, против его логики, где у каждого есть своя хата, которая с краю. У него есть много общего с героем фильма Юрия Быкова «Дурак» – подвижника, совершающего часто внерациональные поступки, расходящиеся с общепринятыми стереотипами, чтобы встать на пути разлада, разобщенности, разрастающейся трещины. А если идти вглубь отечественной культуры, то Сенчин – это наш неистовый Аввакум.
К силе, смелости и наглости призывает он молодых, чтобы прервать инерцию: «Молодым, нынешним двадцатилетним, нужно поверить в свою силу, стать смелыми и наглыми. Не зевать, не примериваться к тяжести той или иной темы. Нужно схватить ее и ворваться», – пишет Роман в 2015 году в эссе «Не зевать».
Глава вторая
Айсберг «Сергей Шаргунов»
Русские мальчики
Шаргунов шел первым. Конечно, Роман Сенчин писал и публиковался еще в девяностые, но первым о себе, о новой литературе заявил Сергей.
Это была заявка на свой путь. Он не впал в инерцию, не пошел по проторенному пути. Всякий раз бросался на амбразуру, и неудачи, синяки не пресекали этих его попыток, не ломали его бесстрашие. Он стал первым в литературе человеком формации XXI века.
Помню дерзкого двадцатилетнего парня, который в начале нулевых с экрана телевизора заявил, что свою премию «Дебют», полученную за повесть «Малыш наказан», отдаст Эдуарду Лимонову, находившемуся тогда в саратовском СИЗО. Параллельно я наткнулся на манифесты Шаргунова, на его колонку в «Независимой газете» под знаковым заглавием «Свежая кровь», слушал его яростные выступления с трибуны. Ладно бы Серебряный век, но сейчас, в наше время увядшей литературы гербариев, разве возможно такое! Профанация! Выскочка и мажор – поставил тогда я, бесхитростный провинциальный парень, клеймо и с этим априорным кистенем набросился на его повесть «Ура!», полностью соединив автора с героем и сделав предсказуемые выводы. Он умеет раздражать. Он сам – раздражитель.
Уже заявление о передаче премии Лимонову, прозвучавшее в передаче «Графоман» на канале «Культура», которую вел Александр Шаталов, вызвало раздражение у многих. Вот как, например, в журнале «Знамя» комментировала этот поступок Шаргунова критик Мария Ремизова: «На вручении Шаргунов произнес прочувствованный спич о писателях, томящихся в застенках, и объявил о передаче причитающихся ему денег Эдуарду Лимонову (опередив, таким образом, на этой стезе г-на Проханова на целый корпус, хотя шума, естественно, было гораздо меньше). Стоит отметить, что у Шаргунова оснований к подобному жесту было, пожалуй, все-таки больше, чем у автора “Гексогена”: Проханов только манифестировал свою и так известную оппозиционность, Шаргунов же (помимо любых иных мотивов) в прямом смысле отдавал долг. Поскольку “Малыш” – вещь в существе своем эпигонская и автор ее отчетливо (хотя нельзя исключать, что и безотчетно) изо всех сил стремился подражать конкретно Эдуарду Лимонову» (http://magazines.russ.ru/znamia/2003/12/remizova.html). Для Ремизовой проза «молодого дарования» – «вялая» и «мало чем примечательная». Она делает акцент на подражательности, не замечая преемственности, а это совершенно разные вещи.
Сам Сергей этот свой премиальный поступок описывает в повести «Ура!»: «Когда я получил однажды премию, общенациональную, и, не взяв ее, деньги отдал сидящему в тюрьме детскому писателю Савенко… Тогда все реагировали по-разному. Но никто мой шаг не одобрил. Буржуйка с волосами-паклей прозудела: “Я бы платье себе купила, я уже присмотрела одно в магазине!” (Далее последовало неизвестное мне имя магазина.) А студентик с обкусанными ногтями вытаращил глаза. “Ну и дурак, – знойно болтала пенсионерка над сковородкой подгорелых блинков. – Такой капитал…” Вот была реакция разных слоев общества». Откровенно мещанская реакция.
Сразу скажем, что определение Лимонова-Савенко детским писателем – это, конечно же, не снижение его планки, не сатира-юмор. «Детский» – это высший комплимент Шаргунова. С одной стороны, писатель, достигший чистого, детского, чувственного восприятия жизни. А с другой – пишущий для таких же, как Шаргунов, «детей» с широко открытыми дерзкими пытливыми глазами, для поколения нового мира, избавленного от пороков старчества.
Дурак. Совершенно другой, не такой, как все. А между тем поступок молодого парня был на тот момент уникальным, на него мало кто был способен из литсообщества, которое давно утратило волю к смелому жесту. Мало того: поступок был искренний и совершенно естественный, в нем не было потуг самопиара, в котором его упрекают незатейливые умы. Кстати, через пятнадцать лет, придя в Госдуму, Шаргунов начал совершать аналогичные поступки: заступаться за конкретных людей, живущих в глуши и никому, казалось бы, не нужных..
Сергей всегда противопоставляет себя любой инерции, любому шаблону. Он не двинулся по проторенному пути. В какой-то момент нарочито практически повторил притчу о блудном сыне. Не пошел за отцом-священнослужителем, чтобы прийти в жизнь самому, с собственным уникальным опытом.
«Его усилия были в основном молитвенные. Конечно, я в детстве алтарничал, ходил со свечой впереди крестного хода. Взаимоотношения у нас таковы, какие и должны быть у любящих друг друга родных людей. Отец помогает мне с моим сыном Ваней. Но я же не отпрыск пекаря или ювелира. Стать священником – глубокий и серьезный выбор. На всю жизнь. Отец шел к этому долго, через опыты. Он достаточно мудр, чтобы знать простое и сложное: каждому своя дорога», – рассказал Сергей о взаимоотношениях с отцом Александром Шаргуновым в интервью «Политическому журналу».
В интервью журналу «Фома» он говорил о своей детской уверенности, что станет священником: «Я уже с четырех лет начал прислуживать в алтаре. Помню, как владыка Киприан (Зернов; архиепископ Берлинский и Среднеевропейский, почетный настоятель Московского Скорбященского храма на Ордынке. –