Андрей Рудалёв – Четыре выстрела: Писатели нового тысячелетия (страница 26)
В России литература тесно связана с церковной кафедрой, вышла из храма. Сам Сергей шел к Церкви через свои личные опыты. Он сознательно как бы отходил в сторону от нее, чтобы потом прийти, подчиняясь внутреннему неизбывному зову и притяжению.
В свое время у меня самого было что-то подобное: в студенческие годы я буквально бежал с обряда крещения, потому что пришел на него не сам, привели родственники, записали без моего ведома. Бежал, чтобы через несколько лет прийти уже самому, к тому же батюшке и в тот же храм.
Сергей не разливает в своих произведениях чрезмерного елея. Наоборот, пытается проверить веру «на зубок». Ваня Соколов – герой шаргуновской повести «Чародей» – «скучал всякий раз, едва заходил в церковь», «про Бога он не знал ничего». В «Книге без фотографий» слесарь, пришедший чинить что-то в ванной, увидев, как маленький Сергей играет, сказал: «В попа играешь!» Слесарь рассказал, что раньше тоже ходил в церковь вместе с матерью, но потом посмотрел передачу и стал присматриваться, «что за люди там, старые и глупые, да те, кто с них деньги тянет, и до свидания. Спасибо, наелся!».
Слова эти напугали героя. Абзацем выше он писал, что любил торжественность храма, где служил его отец, и дома продолжал играть в священника. После сам стал служить алтарником. Далее пишет, что к «двенадцати мне стало скучно в храме». Хотелось приключений, например, нападения сатанистов, от которых он всех спасет. Описывает случай, когда неизвестный человек украл в храме икону и с ней убежал, за ним Сергей. Догнал, но ничего не мог поделать со взрослым мужчиной, тот просто побежал дальше. Так героического поступка не получилось, вместо этого возвращался с чувством стыда, будто это он вор.
За скукой пришло равнодушие. Это чувство он уловил, когда вместе со всеми стал прикладываться к мироточащей иконе святителя Николая. Потом были многочисленные поездки по монастырям, святым местам, но при этом сам «оставался безучастен». Это равнодушие могло бы закрепиться окончательно, так довольно часто бывает, но…
В самые бунтарские годы, в семнадцать лет, Сергей участвовал в пасхальном крестном ходе. Он шел и думал: «Похристосуюсь пару раз, потом выйду и покурю». Но никуда не вышел и слился с общей радостью празднования, «как будто притянуло к оголенному проводу». Он не устраивал «опыты» по принципу Достоевского – «вера моя через горнило сомнений прошла», – но всегда чувствовал реальность этого «оголенного провода».
В раннем рассказе «По дороге в Пермь» храм соседствует с колонией заключенных: «Храм не простой, одна из стен его ограды – кирпичная стена зоны, сверху увитая колючей проволокой». Зона ограничивает храм: нельзя подниматься на колокольню, чтобы с нее не увидеть, что делается в том мире. Так совмещаются посю– и потусторонний миры. Два мира, у которых одна общая стена. Там вертухай на вышке и зеки, идущие строем. Здесь – мальчик-дурачок, который из-за храма «приносит полную лопату темного жидкого дерьма». Автору-рассказчику четырнадцать. Вся эта картина вполне могла бы стать поводом для гневного обличения Церкви, на нее и за меньшее набрасываются, но не стала. А ведь такие большие искушения зацепиться за эту лопату дерьма, за колючку, за запрещенную колокольню и сделать из этого обобщающий символ… Но даже в четырнадцать лет понятно, что всё это соблазны-искушения, которые своей очевидностью норовят заслонить истинную суть, оболгать. Сергей учится отделять настоящее от ложного, подменного.
В рассказе «Скандал» герой приезжает на родину предков. У самых стен монастыря мужичок тараторит: «Бога нет, Бога нет, Бога нет». Сергей пишет: «Хула на Бога заменяла ему радость солнечного света». Смысл, свет может быть даже и в отрицании. Этот «круглый ухмылистый мужичок» – типичный пример рассуждений многих о Церкви. По его словам, попы в церкви картоху хранят, а деревянная часовенка – сауна. Так и у нас считают многие просвещенные головы.
Внешне этот путь через опыты может восприниматься совершенно непонятным. Можно выхватить лопату с дерьмом и сделать на ее основе далеко идущие выводы. Или другой случай: после подписания Сергеем обращения в защиту «Пусси Райот» протоиерей Владимир Переслегин обвинил его в «личном атеизме». Переслегин писал, что «для верующего совершенное Pussy Riot духовное преступление хуже убийства».
Свое открытое письмо Сергею он заключил словами: «Только публичный отзыв своей подписи до суда над кощунницами выкинул бы тебя из идущего в ад поезда. Бежать же вслед за ним и кричать: я там не еду – нечестно и глупо. В этом поезде тебе продали место, и ты в нем едешь: на боковой полке или в отдельном купе – не имеет значения. Пока ты не сделаешь этого – ты мой личный враг».
Напомним: летом 2012 года появилось обращение деятелей культуры по поводу суда над девицами из группы «Пусси Райот», решившими поплясать на алтаре в главном московском храме. Подписавшиеся считали, что девушки не совершили уголовного преступления, что их действия не подпадают под статьи Уголовного кодекса, поэтому их процесс компрометирует российскую судебную систему. В письме обращалось внимание и на то, что две девушки – молодые мамы. Подписал его и Сергей Шаргунов. После ему пришлось объясниться, излагая свою точку зрения на этот счет. Выходку в храме он назвал «свинством», причем «конформистским, вписанным в модный тренд наездов исключительно на Православие. Это такое дозированное богоборчество с оглядкой на “международное мнение” и оставлением за скобками любых других религий». При этом уголовное преследование девиц и заключение их в тюрьму он назвал неадекватной мерой, которая переводит их в разряд мучениц.
«Их поступок мне отвратителен, но он не для тюрьмы», – писал Сергей. По его мнению, «неадекватная репрессивность нынешнего государства – угроза для всех». Поэтому он и перечисляет в своем ответе всех неадекватно преследуемых, за кого он был бы готов подписаться.
В этом случае Шаргунов вновь продемонстрировал свою особую неконъюнктурную позицию – свой путь, который не вписывается в шаблонную логику. При этом и тогда, и позже он выступал против не выходивших из моды атак на Православие. К примеру, Ксения Собчак рядится для передового журнала в облачения православного священника и делает зверское выражение лица. Она не чувствует свою сопричастность с тысячелетней отечественной культурой, ей до этого дела нет. В ней она ощущает себя хозяйкой по праву приватизации – и по этому праву готова переоборудовать в ней всё на своей вкус. Ее так и тянет выкинуть в отношении Церкви какой-нибудь прикол в духе похабных карикатур французского журнала.
«Одна мишень – вера русского большинства», – написал по этому поводу Сергей. Он пишет о том, что сейчас Церковь – «мощный аллерген», отсюда и многочисленные нападки на нее.
Аналогичный свой путь у него и в политике, но об этом чуть позже и подробнее.
Сергей – симфоническая личность, бегающая крайностей и односторонностей, узости и неполноты. Он изначально стал совмещать в себе идеализм и реализм. Он говорит о совершенно простых и понятных вещах, о которых во «взрослом» обществе вроде как и говорить уже не принято. В Госдуму он шел, чтобы «милость к падшим призывать». Часто говорит, например, о добротолюбии, отзывчивости, совести, которые вполне, по его мнению, могут стать национальной облагораживающей идеей. Причем всё это вовсе не поток пафосных славословий. В своем сборнике «Битва за воздух свободы» он пишет: «Я призываю к смягчению нравов. И утверждаю: смягчение нравов в современной России – и есть национальная идея. Смягчение нравов вызовет смысловой рывок, преодолевающий тщетность бытия и дискриминацию людей».
Это не то «смягчение нравов», к которому призывает прогрессивная общественность. По Шаргунову, оно необходимо, чтобы преодолеть процессы отчуждения, разобщенности, которыми преисполнено общество. Внутренняя идеология страны, по его мнению, должна формулироваться как «добро, человечность, “теплые ценности”, человек человеку – друг, товарищ, брат». Возвращение человеческого братства вместо хаотизированных индивидуумов, впитавших идеологию «человек человеку – волк». Необходимо преодолевать вирус отчуждения между людьми.
Он за перерождение народа, за смену элит, за всероссийский кадровый призыв. Всё для того, чтобы «преодолеть отчуждение человека, народа от государства».
Его позиция – правда, «по чеснаку»: «Оставь надежду всяк сюда входящий – “по чеснаку” так должен звучать лозунг входящего в сей бренный мир. А литература живет “по чеснаку”, подлинно и глубоко, отчаянно, без иллюзий и компромисса. Но есть и другая, быть может, более локальная правда. Правда выживания, коли уж родился. Правда воспитания детишек. Правда строительства своей личности. Правда, скажу резко, косметологии, приукрашивания мира, той романтики, без которой жизнь – дрянной полусон в полумгле. Искусство имеет право быть искусственным и не может не быть таковым, иначе – скучно. Сегодня негативизм попросту скучен. От скуки надо двигаться к интересному. Героическое – заводит! Литература бесконечна, но и зависима от времени. Высший дух – презреть время. Если героя нет, его надо придумать», – рассуждали мы с Сергеем о предчувствии героя на страницах «Литературной России» (http://www.litrossia.ru/archive/item/4118-oldarchive). Это «по чеснаку» – вообще поколенческий лозунг, он – признак новой формации XXI века.