Андрей Рудалёв – Четыре выстрела: Писатели нового тысячелетия (страница 24)

Поэтому и совершенно естественно появляется призыв Сенчина «перевести взгляд с западного направления обратно на Россию», иначе здесь ничего не останется. Менять внутреннюю экономическую модель и политику, по которой получается, что сама большая страна невыгодна и неэффективна. Остается ждать изменений, а они будут «в одну из двух сторон». Этими словами завершается у Сенчина повесть «Полоса».

Принципиальное расхождение с собратьями по перу еще и в том, что, по мнению Романа, его коллеги демонстрируют привыкание к жизни, отход от реализма. Собственно, этому и была посвящена его статья с говорящим названием «Новые реалисты уходят в историю» (http://www.litrossia.ru/archive/item/7191-oldarchive), где Роман сетует, что «настоящий художник занят хоть и непреодоленным нами всеми, но уже отдаленным, прошлым». И здесь же формулирует свое писательское кредо: «Есть правила для литераторов: не стоит писать на злобу дня, по горячим следам, не нужно тащить в прозу публицистичность, необходимо дать событиям отстояться. Неправда – нужно хватать настоящее, пока оно живое, пока сопротивляется, кусает».

Кстати, эту тему он проговаривал в одной из своих ранних повестей «Малая жизнь». Молодой художник Сергей решил перебраться из города в деревню, где побывал на концерте, приуроченном к 9 мая. «И вот пришел День победы в когда-то выигранной войне, и его нужно достойно отпраздновать. А говорить, на самом деле, нужно сейчас о другом, и именно в этот день, именно сейчас. Не о почти мифическом ныне немецко-фашистском нашествии, не о героизме советских бойцов, а… Вот бы собрали подписи за прекращение войны, послали телеграмму президенту…» – рассуждает про себя Сергей после мероприятия. История заменяет настоящее. Новая война – очередная чеченская кампания, которая развернулась в то время. В сопоставлении с этой реальностью действо в сельском клубе, на котором побывал Сергей, воспринимается как «грандиозный обман», чтобы отвлечь «внимание от зрелища другого»: от новой войны, которая «более страшная, потому что она сегодня, сейчас, потому что воюем не с каким-то явным агрессором, а, если честно, с маленьким народцем, который оказался внутри нашей страны…».

Памятуя об этом, понимаешь, что в своем нынешнем взгляде на украинские события Сенчин последователен. Он точно так же видит обман и отвлечение внимания от ближнего на дальнее. Вот только для Прилепина тот же Донбасс – это не дальнее, там его родня, и это не патетический речевой прием.

Что не должен делать писатель, по мнению Сенчина, так это призывать, агитировать идти на войну, подливать масло в конфликт. В той же статье «К расовой теории Захара Прилепина» Роман пишет: «Одни отправились сражаться, как Григорий Тишин, другие, как Захар Прилепин, стали жечь глаголом и собирать гуманитарную помощь… Всё бы правильно, но действуют они не в России, гибнут не за Россию и, по существу, не на благо России». Этот тезис был развит Сенчиным в рассказе «Помощь», опубликованном в журнале «Знамя» (http://magazines.russ.ru/znamia/2015/5/5s.html). Кстати, в нем он поставил Захара на место «чужого», что проделал в свое время с собой в одноименном рассказе.

Герой рассказа «Помощь», писатель Трофим Гущин, в котором без труда угадывается Захар Прилепин, беседует со своим соратником по партии Ясиром, скрывающимся от правоохранительных органов. Тот спросил у Гущина: «Мы сколько лет бились за революцию… Произошла революция на Украине, и мы бросились ее душить». Дальше разговор заходит про смену существующего строя в России, про национализацию, заявленных в программе партии. Как заключает Ясир: «война там – отвлечение от внутренних наших проблем.

– А может, первый реальный шаг к переменам в самой России, – добавил Трофим. – Тебе такой вариант не приходил в голову?

– Да ну, брось. Так и про тех, кто в Афгане воевал, говорили, и про тех, кто в Чечне… А возвращались они в жизнь и растворялись в ней. Приспосабливались, кто как мог».

Ответ про удушение революции можно найти, например, у того же Прилепина в юбилейном интервью газете «Труд» (http://www.trud.ru/article/03-07-2015/1326592_rodinu_nado_znat_v_litso.html): «Нет никакого интернационала революций, как остроумно заметил один человек. С чего мне принимать социальную революцию на Украине – откровенно западническую и русофобскую? Я же не мазохист. Я патриот своей страны и за чужие революции не болею».

По его мнению, присоединение Крыма и Донбасс – это тоже революции, только свои: «Микро-революция, национальная, имперская, дипломатическая, международная и внутренняя – как раз такая, о которой мы говорили и мечтали. И намечтали себе. И Донбасс – тоже революция, хоть и не удавшаяся пока в полной мере. И эти революции – мои. А майдан – не моя».

На упреки Романа о призывах воевать Захар также ответил в одном из своих интервью: «Я никогда и никого не призывал отправляться в качестве добровольцев, ополченцев или кого угодно, не призывал к участию в войне против Украины. Я занимаюсь сугубо гуманитарной деятельностью, помогаю гражданам Донбасса в сложившейся ситуации» (http://www.mk.ru/culture/2015/07/06/zakhar-prilepin-ya-nikogda-ne-prizyval-otpravlyatsya-voevat-na-ukrainu.html).

Там же он сказал, что «такое пугливое существование – из-под полы, из подземелья – русской литературе не было свойственно никогда. Ей была свойственна другая традиция. Тогда на все войны и Ломоносов, и Державин откликались одами, славящими величие русского оружия». Об этом он позже написал свою книгу «Взвод».

Если Прилепин фразой будто рубит сплеча, то Сенчин сомневается, он за многим подозревает подвох, он размышляет, будто с миноискателем идет.

Валерия Пустовая однажды сравнивала Прилепина и Сенчина на основе противопоставления «“рахметовщины” и “обломовщины” – разрушительного действия и разрушительного недеяния». Внешне всё выглядит именно так, особенно если отбросить эпитет «разрушительный». Сенчин из текста в текст выводит галерею персонажей обломовского типа. Но это всё очередной сенчинский обман, тупик лабиринта его произведений. Каждый его герой потенциально деятельный человек, он до поры прощупывает почву, чтобы прорвать покрывало инертного мира. Тот же Шулин – герой повести «Полоса». Далеко не каждому это удается, крест этот – тяжкий.

Сенчин жаждет «брожения умов», нынешнее же поколение, современные люди «закостенелы, неразвиты, ленивы» – пишет он в статье о Виссарионе Белинском «Конгревова ракета». И здесь, конечно же, проблема в поколении, которое «в самом начале пути оказалось словно бы перед глубоким оврагом, который нужно или перепрыгнуть или скатиться на дно. «Всё или ничего» – эта формула определяет российскую действительность последних десяти-пятнадцати лет» («Новые реалисты», 2003).

Кстати, о проекте гипотетической революции Сенчин писал в упоминавшейся уже колонке «Если завтра… Все-таки…». Повод – предложение написать небольшой рассказ за десять тысяч рублей о революции в России в ближайшее время. По большому счету, будет всё «как и раньше». Полумиллионный митинг, берут Кремль, несколько сотен погибших. А наутро – перестановка мест слагаемых: нынешние политические аутсайдеры распределяют власть, проходит некоторое время, «но улучшения не наблюдается – механизм сломать не удается». Да и новые отцы государства станут говорить, что его «невозможно изменить за сутки»…

По большому счету персонажи Сенчина тяготеют к прилепинскому Саше Тишину, просто они знают заранее итог – исякание прекрасных и губительных порывов, привыкание к жизни. Это знание часто мешает им наслаждаться чудом жизни. Герой Прилепина всегда остается самим собой, не свыкается с существующим порядком вещей, обретает волю, способность к действию. Он готов на внерациональные, абсурдные поступки.

А ведь тот же Саша Тишин при первом своем появлении в прилепинском романе не предпринимает активных действий, он довольно пассивен. Его «подтолкнули в спину стоящие позади», он еще пытается анализировать, размышлять, выступает как наблюдатель. Однако затем и сам обретает действие, его заражает окружающая стихия: «Саша уже держал в руках оградку и тянул ее на себя». Тишин до поры ведом, он действует по инструкциям, которые ему спускают, часто втемную. Он будто марионетка в руках неведомых сил, пока сам не возьмет всё в свои руки и не поведет за собой, обретая тем самым и свою самостоятельность.

«Наше имя – Эдуард Лимонов!» – одно время скандировал хмельной Роман во время общих посиделок в каком-нибудь питейном заведении. Он сам очень близок к Тишину. Возможно, в какой-то мере Сенчин воспринимает его за вариант своей потенциальной, но неслучившейся судьбы.

Кстати, на волне полемики с российским либерализмом Сенчин критикует и «расовую теорию Захара Прилепина» (http://russ.ru/pole/K-rasovoj-teorii-Zahara-Prilepina) – название «Две расы» дала колонке Прилепина «Их депрессия» газета «День литературы». Позже по поводу этой расовой теории Прилепин вскользь упомянет в колонке «Здравствуйте, мы ваши зомби», где говорит, что деятели прогрессивного толка вовсю подразделяют народ на два разряда и им никто слова не говорит. Однако сам Сенчин еще в 2003 году в статье «Разбор разбора» (посвященной реплике Анны Козловой по поводу повести Сергея Шаргунова «Ура!») писал о том, что сейчас появилось много интеллектуалов, для которых народ «жадная гадина», «безбожник», «зверь». Позицию подобных «антинародников» он сравнивал с фашизмом: «Это течение интеллектуалов-антинародников превращается в реальную идеологическую силу. Их позицию можно сравнить с фашистской, только у антинародников во главе угла стоит не национальность, а класс. Они делят население на два класса: народ (быдло, низовой слой) и оставшееся меньшинство, которое мыслит, безустанно духовно совершенствуясь… Дай им волю, они бы собрали низовой слой в резервации, огородили бы его высокой глухой стеной с редкими воротами для вывоза материальных ценностей». Не две расы, а два класса…