Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 99)

6. Результаты завоеваний

Во многих областях нашей жизни благодетельное влияние техники и прикладных наук неопровержимо.

Кто будет спорить с несомненным прогрессом медицины, с ее могущественными новыми средствами, с чудесами ее хирургии?

Подкрепленная развитием гигиены и улучшением общих условий жизни, медицина спасает людей от нашествия опустошительных эпидемий; успешно борется с эндемическими болезнями в определенных зараженных местах; своей профилактикой, терапией и блестящими хирургическими операциями отстраняет от жала смерти миллионы людей.

Всемогущество медицины достигло необычайной высоты. И мы видим, что она может излечивать почти все. Кроме насморка.

Однако, во всех областях прогресс материальной культуры вероломно благословляет человечество двумя руками, из которых правая не знает, что делает левая. Одна – помогает, спасает. Другая – разрушает, надламывает, ведет к уничтожению.

И в отношении здоровья и продолжительности жизни наблюдается та же картина. По мере исторического развития медицинских методов, аппаратов и химико-биологических средств, появляются в той же пропорции новые недомогания, новые расстройства организма, порожденные цивилизованной жизнью.

Крайне жалки и беспомощны были первобытные люди; так же жалки и современные дикари. Их тяжкие болезни приводят свои жертвы к неминуемой гибели, без всякой надежды, без всякой отсрочки. Иногда только колдунам при помощи фетишей и заговоров удается облегчить участь приговоренных.

Но зато у первобытных людей и дикарей – гораздо меньше болезней.

Меньшее разнообразие микробов. Меньше уклонений от нормы в печени, в почках, в легких, в сердце, в кровообращении. Нет излишних осложнений в функциях нервной системы. Нет неврастении, навязчивых идей, боязни пространства, темноты, чрезмерных возбуждений или депрессии. По мере роста культуры, даже на наших глазах, растут в своей многогранности и болезни, незнакомые нашим недавним предкам. И не потому, что теперь медицина обладает большей точностью своих диагнозов, но потому, что подобная многогранность уклонений организма сама вызывается многогранностью жизни.

Нет сомнения, что благодаря медицине и улучшенным гигиеническим условиям люди теперь дольше живут. Количество стариков, доживающих до восьмидесятилетнего возраста, в пропорции ко всему населению, значительно больше, чем раньше. Сколько таких, поддержанных терапевтами или хирургами, можно встретить на городских улицах, согбенных, полуслепых, полуглухих, медленно передвигающихся, одних – благодарящих Господа, других – благодарящих врачей за продленную жизнь. Еще полстолетия назад такая картина не наблюдалась. В связи с этим за последние сто лет, и даже меньше, в культурных странах изменилось определение возраста по отношению к старости. Кто из современных русских читателей, если ему около пятидесяти лет, не возмущается при чтении следующей фразы Тургенева: «Вошел в избу старик лет пятидесяти». Или какая из достаточно взрослых русских дам не негодует, читая следующее определение Островского: «Старуха пятидесяти пяти лет»?

Классификация людей на молодых, пожилых, старых, бесспорно изменилась за последние десятилетия. Но, к сожалению, не потому, что современные молодые люди дольше остаются молодыми, а потому, что старики дольше живут. В этом смысле совершенно прав знаменитый французский психофизиолог доктор Каррель, чистосердечно признавшийся:

«Медицина наша удлинила не молодость человека, а старость».

Бросим же теперь общий взгляд на современного цивилизованная человека, особенно – жителя больших городов и столиц, в которых строится новая жизнь, определяются судьбы народов, творятся высшие ценности науки, литературы, искусства, царят очередные течения философских идей, венчающих мировоззрение эпохи.

Жуткое явление представляешь собой это странное существо, назначенное Господом в цари природы, но под личиной которого сам Господь с трудом различает свое подобие и свой образ. Покрытый переработанными травами и шкурами убитых животных, ютится он в железобетонных пещерах, скрывшись от неба и солнца, греясь у колец радиатора, освещаясь звездами ламп накаливания, яркими рамами сияющих газов; спускается из гроба-жилища в овраги улиц, сливается с клокочущим потоком людей, в рокоте говора, в гуле машин, в скрежете тормозов, в криках и бормотаниях радио, среди слепящего света рекламных призывов, огненных стрел, букв, мерцаний и вспышек.

Садится на него машинная копоть и пыль, соединяются с дыханием испарения бензина, запахи масел; обрушиваются на нервную ткань всевозможные индукционные токи, токи высокого напряжения; и, сверх всего, пронизывают тело во всех направлениях созданные техникой радиоволны, возмущающие эфир вместе с погруженными в него организмами.

Всем нам кажется, что быстрый материальный прогресс обогащает психику цивилизованного человека, творит новые возможности для развития тела и духа.

Но уже в конце прошлого столетия, когда техника стала развиваться в ускоренном темпе, Макс Нордау не без основания в следующих словах выразил свою тревогу:

«Культурное человечество попало в плен к новейшим открытиям и к прогрессу. У человечества не остается времени приспособиться к видоизменившимся условиям существования. Мы знаем, что наши органы изощряются благодаря постоянной практике, но при одном условии, если это совершается постепенно; в противном случае они скоро расходуются, отказываются служить».

А в наше время, при техническом прогрессе еще более стремительном, уже упоминавшийся выше доктор Каррель всецело подтверждает мысль Нордау и предостерегающе говорит:

«Мы гораздо меньше применяем свои способности приспособления, чем наши предки. Образ жизни, созданный научной цивилизацией, сделал бесполезными механизмы, деятельность коих была непрерывной в продолжение тысячелетий у человеческих существ. Между тем, упражнение этих механизмов, вроде способности приспособления, – необходимо».

Вот именно подобная ненормальность, по мнению Карреля, нарушает наше равновесие и по отношению к внешнему миру и по отношению к миру внутреннему. Она губит устойчивость нашу и экстраорганическую, и интраорганическую.

А если так, то в чем же заключается жизненная правда техники? Материальное значение ее в смысле удобств и сохранения жизни – противоречиво. Физиологическое значение – вредно, несмотря на успех медицины. Социальное же – опасно, при росте нового класса рабов.

И как будто бы был прав наш философ В. В. Розанов, сказавший:

«Техника, присоединившись к душе, дала ей всемогущество. Но она же ее раздавила».

7. Кризис отвлеченной науки

Перейдем теперь от техники к другим ценностям нашей цивилизации.

Вот – область науки. Блестящее завоевание человеческого ума, проникновение в законы природы, тайн мертвой материи и живых организмов.

Сколько изощренности, углубления мысли, проявлений настойчивости, таланта, гения. От Аристотеля, бывшего одновременно и примитивным естествоиспытателем, и психологом, и социологом, до наших дней превратилась наука из скромного портика в грандиозный дворец, с приемными парадными залами, с бесчисленными рабочими кабинетами математиков, астрономов, геологов, биологов, социологов, расширяющих свои помещения в связи с дифференциацией знания. И какие великие имена! Евклид, Архимед, Птолемей, Леонардо да Винчи, Паскаль, Декарт, Коперник, Кеплер, Ньютон, Лейбниц, Лавуазье, Лаплас, Ампер, Кювье, Дарвин, Клод Бернар… И другие, и другие – незабываемые и забываемые. К середине прошлого века достигла наука наибольшего самоудовлетворения и гордости. В расцвете славы и сил намеревалась заменить собой и философские искания и религиозные устремления души. Позитивизм, материализм выросли из этого восторга перед научной стройностью объяснения мира.

И только с завершением дворца науки вышло не совсем благополучно. Нагромождены этаж на этаж, расширились кабинеты и залы, появились пристройки, служебные помещения. А крыши, венчающей все здание, – нет.

Постепенно меняются контуры, верхний этаж стоит незаконченным, и снуют среди лесов недостроенного дворца фигуры высших авторитетов, что-то меняют, что-то приказывают разрушить и снова начать.

Жизнь коротка, наука бесконечна. Но почему бесконечна? Оттого ли, что истина недостижима, или потому, что не науке постигнуть ее?

За последнее столетие научные работники выросли в целую армию. Рядовые из них по характеру своих занятий мало чем отличаются от мелких чиновников или квалифицированных рабочих на фабриках. А над ними – высшие служащие, обрабатывающее сырье, обобщающие материал, движущие науку вперед.

Чем выше по своему авторитету ученый, тем больше знаний, но больше данных для противоположных решений и выводов. Из таких адептов науки, одни, порывистые, самодовольные, строят новые гипотезы, опускают нежелательные факты, преувеличивают значение желательных. Другие, более скромные, нерешительные, осмотрительные, наоборот: они никогда ни в чем не уверены; для них, от насыщенности знанием, всегда возможны для каждого случая не одна гипотеза, a две, три, или даже тринадцать. Они никогда почти не могут, по совести, твердо ответить на вопрос – да, или нет. На все случаи у них есть классический ответ «ignoramus», а в минуты отчаяния еще более грустный: «ignorabimus»259.