Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 100)

И при таком разросшемся аппарате исследовательской мысли, после периода ослепления и гордости блестящими успехами, в науке со второй половины прошлого века начался кризис. Только та часть открытий, которая имела практическую ценность, оказала конкретную пользу цивилизации, обогатила технику, дала ей толчок и возможности для дальнейшего продвижения вперед. Отвлеченная же сторона научного мировоззрения стала испытывать значительные потрясения, которые продолжаются до нашего времени и значительно охлаждают пыл самомнения позитивистов и материалистов.

Не только физика и химия, но даже сама всесильная, торжествующая, всегда неоспоримая – математика стала вызывать сомнения в некоторых своих применениях к истолкованию бытия реального мира.

Так, например, величайшее творение Декарта – аналитическая геометрия, вместе с математическим анализом бесконечно малых Ньютона и Лейбница, дали могущественный способ измерения кривых линий, поверхностей и объемов. Но та же аналитическая геометрия, выведенная из пределов реального пространства, стала давать фикции четырех, пяти и вообще «n» измерений, что начало колебать классическое понимание математического протяжения в пространстве. Для четырехмерного пространства можно построить ту же стройную аналитическую систему, что и для реального трехмерного; по аналогии с обычными геометрическими объемами легко получить уравнение четырехмерного шара, эллипсоида, параболоида. Но, конечно, эта аналогия ничему реальному не соответствует и, если кому принесла «пользу», то только спиритам, которые на четвертом измерении стали строить объяснения сверхъестественных потусторонних явлений.

А в связи с этим незаконным расширением значения алгебраических символов на понимание пространства, то же самое произошло и с пониманием времени. В созданной Лагранжем аналитической механике координаты пространства и функция времени были строго разграничены, как факторы совершенно различного смысла; но игра математическими символами перекинулась и в механику: время стали рассматривать, как четвертую координату. И постепенно, через все эти воображаемые временно-пространственные миры, в роде «мира Минковского», математическое толкование вселенной докатилось до нынешней модной теории Эйнштейна, в которой относительными по отношение друг к другу становятся и пространство, и время, и масса тел, и скорость движения.

Вполне родственными этому научному декадансу нужно считать и возникшие с середины прошлого века все «мета-геометрии», начиная с воображаемой геометрии Лобачевского. Отрицая правильность постулата Евклида о том, что в точке вне прямой можно построить только одну линию, параллельную этой прямой, Лобачевский приходит к заключению, что наш пространственный мир обладает «кривизной», притом кривизной отрицательной, как пространство гиперболическое. Вслед за ним начинается мода на сферическое пространство Римана, с кривизной положительной, на пространства Ли и Бельтрами…

А тут еще область физикохимии, с основными понятиями о строении материи, об эфире, о волнообразном распространении света и других видов энергии.

Давно ли профессора химии доказывали в лабораториях студентам непреложность закона Лавуазье, из которого выводилось положение о неуничтожимости материи? С открытием радия и других радиоактивных веществ это воззрение, имевшее корни уже в древности, во времена Лукреция, – рухнуло; материю пришлось перевести на положение эквивалента энергии. И в наше время теория Эйнштейна окончательно лишила материю классической самостоятельности, предписав ей полное уничтожение при предельной скорости движения, равной скорости света.

Точно так же произошла ломка и с представлением о строении атома. В древности, у Демокрита и у Лукреция, уже само название этого основного элемента природы означало мельчайшую, неделимую часть материи. С этой неделимостью атом вошел в нашу академическую химию, в качестве того или иного химического элемента с определенным атомным весом; распределился в периодической системе Менделеева.

A затем – началось… Существование изотопов показало, что химические элементы вовсе не элементарны. Водород, например, не существует в единственном виде, а составляет целую группу: основной водород старой химии, водород более тяжелый, названный дейтерием, водород еще более тяжелый – тритерий. Точно так же следующий за водородом в порядке атомного веса – гелий тоже существует в различных видах. A после этого, в эпоху разложения атома, когда осуществилась мечта старых алхимиков о превращении элементов, – атом из неделимой материальной частицы превратился в подобие солнечной системы, с протоном в качестве солнца, с вращающимися вокруг него спутниками – электронами.

А с эфиром и с его волнообразным движением произошло не меньше различных неприятностей. Уже во времена Пифагора, Эмпедокла, Платона понятие «эфира» было введено для объяснения явлений внешнего мира. Ко времени Ньютона существовали многочисленные «эфиры», в которых якобы происходят движения планет, распространение света, магнитные притяжения. «В ту эпоху, – как говорит Максвелл, – пространство было переполнено эфирами». Ньютон очистил пространство от подобного засорения; но световой эфир, необходимый для объяснения электромагнитных явлений, оставался в науке до последнего времени. Русский профессор Столетов260, например, говорил: «Эфир – такая же реальность, как вода, воздух, если не больше».

И теперь, вдруг, от колебательной теории света – началось возвращение к «истечениям» Ньютона. Одного эфира оказалось для распространения света недостаточно: на волну насаживается материальный элемент света – фотон…

Подобная переоценка старых научных понятий и ломка устоев естествознания привели к тому, что сомнению стала подвергаться сейчас даже сама научная методология, основанная на общечеловеческой логике и на строгих правилах эксперимента. И эти сомнения пришли не со стороны, не из недр умозрительной философии, что было бы естественно и допустимо, но из среды самих же ученых – математиков, физиков, химиков.

Исследуя бесконечную делимость пространства и вытекающие отсюда затруднения, известный математик Борель261 пришел к заключению, что «наша интуиция нас обманывает и в бесконечно малом, и в бесконечно большом». Французский химик Болль выдвинул утверждение, будто бесконечно-великое и бесконечно малое во вселенной не аналогичны друг другу; хотя математически пространство однородно и в бесконечно большом, и в бесконечно малом, однако сама вселенная не однородна в обоих этих протяжениях. Мир светил и мир атомов, поэтому, коренным образом отличаются друг от друга.

A кое-какие физики в настоящее время начинают даже сомневаться в применимости законов логики к некоторым явлениям материального мира. Уже в 1937 году, на международном философском конгрессе кое-кто из присутствовавших ученых, указывая на неустранимость затруднений в истолковании некоторых физических феноменов, откровенно заговорил о том, что научные исследования должны теперь опираться на «новую» логику, что логика должна быть «обновлена». Детуш262, например, утверждал, что одни и те же умозаключения неприменимы к миру бесконечно-большому и к миру бесконечно-малому. Эту «неприменимость» логики на указанных полюсах бесконечности поддерживал и другой физик – Шредингер, утверждавший, например, что электрон есть в одно и то же время и материальное тело и волна.

А ученый Рейзер дошел до того, что предложил всю старую физику, построенную на аристотелевской логике, заменить физикой «новой», которая должна обходиться без основных логических законов тожества, противоречия и исключенного третьего.

Подобный отказ от логики, конечно, смешон. Ведь именно она, логика, пользуясь данными опыта, и породила механистическую физику. Без нее наука вообще перестает быть наукой. Однако, весь этот скепсис сам по себе не смешон, а трагичен. Он указывает на постепенное падение тех завоеваний рассудка, до которых поднялась наша цивилизация.

А давно ли было это – священная область познания природы, благоговение перед тайнами мира… Пытливые физики, химики, точно монахи во время молитвы в своих храмах-лабораториях. Астрономы – отшельники, прильнувшие к гигантским глазам телескопов, ищущие в небе разрешения вселенских загадок. Вера в непреложность законов природы, доверие к познавательной силе рассудка. И наряду с этим – ощущение красоты в далеких и близких мирах, и в звездных брызгах млечного пути, и в лабораторном превращении веществ, и в цветных линиях спектра светил. Любовь, благоговение, преклонение…

А теперь – толпы неизвестных ученых чиновников, вычислителей – бухгалтеров, наблюдателей отдельных участков, ломовых коней в предприятиях науки. Начальник департамента луны селенолог не интересуется тем, что происходит в департаменте солнца у гелиологов; изучающий переменную звезду Альголь в Персее никогда не взглянет на Алтаира или на Сириус. Открытия производятся корпоративно, точно на американском заводе сообществом инженеров специалистов.

И над всеми ними – высшие научные авторитеты, следующие модным течениям, любители парадоксов, поклонники шумной рекламы – этой главной святыни современной культуры.