Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 101)

8. Кризис биологии

Полная творческих сил, гордая своими завоеваниями в изучении материального мира, наука XIX века настойчиво пыталась проникнуть и в тайну основ органической жизни.

Непреодолимые трудности возникают перед биологом, когда от исследования отдельных жизненных процессов переходит он к общим выводам, к установлению законов или даже теорий.

Течет, волнуется, шумит своевольная органическая жизнь, не зная ограничений, не имея определенных берегов, определенного русла. Все в ней сбивчиво, все произвольно. Неприменимы к ней начала инерции; невозможно сказать, что действие в ней равно противодействию; нельзя охватить ее ни кинетической теорией газов, ни законами термодинамики. Неуловимая, загадочная, – стремится она куда-то от неизвестных истоков к неизвестному устью, опрокидывает искусственные дамбы и шлюзы, которыми наука старается подчинить ее в целях обычного механистического познания.

Как только нож логического мышления прикасается к явлениям жизни, эта жизнь или оскудевает как плоскость, превращенная в линию, или совсем умирает, теряя то драгоценное, ради чего ее подвергают исследованию. И стоит ученый биолог среди безбрежного потока, старается зачерпнуть в колбу или в реторту ничтожную часть этой стихии и смотрит внимательно, пристально, надев на нос очки: продолжает ли свое течение этот поток, заключенный в стеклянный сосуд?

И, несмотря на все трудности метода исследования органической жизни, XIX век возвел биологию на степень настоящей науки. Эволюционная теория Дарвина и Уоллеса, подкрепленная учением Ламарка о механизации функций и работами Жоффруа Сент-Илера, дала заманчивое объяснение-всему разнообразию видов растительного и животного царства. Наряду с этим, со свойственной тому времени научной смелостью, умножались попытки решить предельные вопросы биологии: о происхождении жизни на земле, об основной сущности живой клетки, об искусственном создании живого белка.

Правда, под влиянием пышно расцветшей к тому времени математики, физики, химии, весь этот взлет биологии основывался на механистическом и материалистическом истолковании природы. Целью биологов было – свести явления жизни к особому виду движения и состояния материи. Атомистическая теория и термодинамика казались тогда заманчивой базой, на которой можно построить истолкование тайны жизненного начала в природе. Сама эволюционная теория Дарвина со своими слепыми вариациями полезных приобретенных признаков до некоторой степени напоминает кинетическую теорию газов. Для объяснения происхождения живого вещества заимствовали у химиков и физиков чудодейственное влияние высоких температур. Живую клетку рассматривали как атом с особыми свойствами.

И сколько таланта, пытливого внимания, глубокого интереса ко всем этим вопросам! Сколько попыток определить сущность самой жизни, строения и особых признаков предполагаемого живого «атома». По Ламарку, «жизнь есть совокупность отправлений, которые сопротивляются уничтожению». По Кювье «живое существо есть вихрь с постоянным направлением, причем в этом вихре материя менее существенна, чем форма». По Флурансу263 «жизнь есть форма, которой служит материя». По Тидеману264 «живые существа имеют в себе свой принцип действия, не дающий им впасть в химический индифферентизм». Клод Бернар осторожно высказывался: «Нельзя определить понятия жизни в физиологии; но, когда говорят о жизни, каждый понимает, о каком предмете идет речь». Горячий сторонник эволюционной теории Спенсер определял жизнь, как «постоянное приспособление внутренних отношений к отношениям внешним». А сколько всевозможных вариантов в представлении первичного жизненного элемента, из которого строится живой организм! Плаотидулы Геккеля265, мицеллы Негели266, идиобласты Гертвига267, биофоры Вейсмана268, энтелехии Дрима, гормы Монакова269… Отколовшись от общего материалистического толкования жизни, виталисты в роде Ферворна270 или Дрима, защищали существование особого «жизненного элемента», несводимого к физико-химическим процессам; некоторые умеренные материалисты, типа Мутса и Лемана, занимали среднюю позицию, соглашаясь с виталистами в том, что в жизненных явлениях существует особая «целостность», не наблюдаемая в неорганическом мире.

A затем, к концу XIX века и в начале нынешнего, весь этот энтузиазм начинает слабеть. В науке о жизни, как во всех прочих науках, начинается распад крупных теорий и обнищание мысли.

Гордость XIX столетия – эволюционная теория Дарвина – под ударами своих противников, а еще более от перестроек своих последователей – неодарвинистов, постепенно теряет былое значение. Мориц Вагнер271 возражал Дарвину относительно возможности закрепления новых признаков особи, если эта особь будет оставаться в среде организмов со старыми признаками и скрещиваться с ними. Таким образом в дополнение к Дарвину возникла «миграционная» теория. Бронн272, Брока, a затем и другие исследователи, стали возражать против принципа полезности, лежащего в основе теории естественного отбора. Миварт273 утверждал, что новые признаки при первом возникновении в организме слишком слабы, чтобы быть полезными, и потому непонятно приобретение новых органов и основанное на этом создание новых видов. Наконец, Вейсман отрицал передачу признаков, приобретенных животным в течение индивидуальной жизни, и выставил главным фактором вариаций исключительно половое размножение; новые признаки, по Вейсману, возникают как комбинация свойств, лежащих в зародышевой плазме скрещивающихся особей.

К нашему времени от учения Дарвина осталось полуразрушенное здание, с подпорками, трещинами, с проржавевшей крышей, но с воспоминаниями о недалеком прошлом величии. Как никак, несмотря на свою бездушную механистическую основу, эта теория создала целую эпоху, повлияла даже на социологию и философию, примером чего может служить мировоззрение Спенсера.

А теперь? Какая новая великая система пришла на смену учению Дарвина? Уже не в биологии, а в отвлеченной философии появилась теория эволюции Бергсона274, привлекшая всеобщее внимание заманчивой идеей жизненного «порыва», при помощи которого в органическом мире творятся новые формы. Сама же биология, в теоретической своей части разбившись на осколки, перешла в область практики, оказала благотворное влияние на прогресс медицины, на развитие сельского хозяйства в вопросах селекции, докатилась до признания таинственных сил человеческого организма в явлениях радиостезии… И в практической области, перейдя от общих основ к частным вопросам физиологии, биология дает сейчас немало блестящих имен полу-ученых, полу-врачей. Но где имена Ламарка, Дарвина, Жоффруа Сент Илера, Уоллеса, Клод Бернара, Пастера, Мечникова? И где былой пафос углубления в тайны органического бытия?

9. Кризис психологии

К нашему времени постепенно стали исчезать и другие попытки: например, построить целостное понимание психики на основании чисто научной методологии.

А, между тем, сколько было в прошлом веке надежд включить психологию в ряд других наук той эпохи, со своим собственным методом, со своими общими непреложными выводами, в виде стройной системы!

Наука XIX столетия характеризовалась не только своим задором, самоуверенностью, но и искренним энтузиазмом и порывом к точному знанию. Равнодушная к религии, увлеченная механистическим взглядом на строение мира, близкая к материализму в своих толкованиях, она в то же время была идеалистична в сознании величия тайн, в которые нужно проникнуть, в ощущениях красоты той природы, сущность которой необходимо исследовать.

Прошлый век, в начале не слишком обремененный приборами и инструментами, не испытавший еще чрезвычайной дифференциации своих специальностей, – сохранил в себе восторженность перед объектом исследования, что отчасти заменяло ему религиозное чувство. Взять хотя бы астрономию, эту прекраснейшую из всех наук, прелесть которой так оригинально сочетается со сферической тригонометрией, с дифференциальным и интегральным исчислением. Цифры этой науки пленяют воображение, ее откровения одно глубже другого. Позитивисту-астроному его изучение неба в обсерватории может во многом заменить присутствие в храме. Какая красота летнего вечера – у зенита голубой блеск Веги, в стороне – три знакомые звезды в Орле во главе с Альтаиром; посреди – распростертый крест Лебедя…

Или какой романтизм – занятие ботаникой, энтомологией! Ботаник бродящий в Божьих садах, исследующий все растущее из земли – от скромной былинки до мощного баобаба. Или старик энтомолог, неуклюже бегущий с сачком за бабочкой… Какая буколика!

Красота и величие объекта в прежние времена легко смешивались с красотой и величием самой науки.

Ясно, что и молодая наука – психология, включенная в прошлом веке в разряд научных дисциплин наряду с физикой, химией и биологией, носила в себе большую долю наивного романтизма. Нужно было только найти строго-научный метод исследования, – и тогда все душевные явления раскроются во всей своей глубине: и мысль, и воля, и чувства, и ощущения, и представления, и внимание, и память, и эмоции. Все будет подвержено исчерпывающему анализу, приведет к открытию великих законов психической жизни.