Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 103)

В общем, все попытки установления закономерности социально-исторических явлений показали, что наше логическое мышление едва ли может дать что-либо кроме более или менее искусственных построений или шатких умозаключений по аналогии. Исторические и социальные факты даже с помощью научных методов легко толковать «вкривь» и «вкось». Ось истории совершенно различна для людей несходных умов, темпераментов, классов, национальностей, профессий. Достаточно взять произвольный пункт в качестве исходного и дедуктивно получить что угодно: и нелепое марксистское определение истории как борьбу классов; и, наоборот, историю, как развитие любви к ближнему; и историю, как постепенное выявление человеческой глупости; и историю, как шествие к самосознанию гегелевского мирового Духа; и, наконец, историю, как стремление к полному уничтожению человеческого рода, как в безответственных размышлениях Толстого.

Ничто не мешает электротехнику смотреть на историческое движение народов, как на миссию электрифицировать нашу планету. И ничто также не препятствует какому-нибудь отпрыску древнего рода написать историю своих предков в предположении, что к появлению этого знатного рода специально готовились все древние цивилизации сообща.

Не даром, при виде подобных трактовок исторических явлений в их совокупности, Шопенгауэр следующим мрачным образом определил мировую историю:

«Это – преходящие сплетения кружащегося, словно тучи в вихре, человеческого мира. Сплетения, которые часто совершенно преобразуются вследствие ничтожной случайности».

Итак, постепенно отцвели на Западе социологические теории, стремившиеся уложить разнообразие коллективной жизни в прокрустово ложе искусственных схем. И от всех этих научных попыток осталось только неопределенно-неясное понятие прогресса, которым так дорожит сейчас наша современная мысль. Впервые это понятие появилось в восемнадцатом веке и было формулировано Тюрго291, как постепенное совершенствование культурной и социальной жизни человечества. Последователи Конта – позитивисты, затем дарвинисты и Спенсер – заменили прогресс общим понятием эволюции; но те социологи, которые не соглашались рассматривать прогресс как частный случай общей эволюции органического и неорганического мира, и которые, как например, наш Н. К. Михайловский, придавали индивидуальной личности большую роль в истории и в общественной жизни, те удержали за понятием прогресса его значение усовершенствования не только биологически-материального, но интеллектуального и морального.

Наши современники особенно гордятся своим «прогрессом», включая в него без разбора все те новые факты и факторы, которые создаются на пути осложняющейся общественной жизни. Говоря о прогрессе вообще, обычно не принимают во внимание то, что наряду с прогрессом в одной культурной области, может быть остановка развития в другой и регресс в третьей. Современная техника, например, безусловно находится в периоде буйного роста, даже чересчур буйного, если принять во внимание ее излишний размах в деле массового уничтожения людей. Между тем, отвлеченная наука, находящаяся в услужении у техники, обнаруживает несомненные симптомы усталости и равнодушия к тем общим проблемам, которые раньше вызывали ее исследовательский пафос. Тот же декаданс обнаруживает теперь в частности и социология. Достаточно указать, что из всего наследия прошлого времени наш век принял к руководству самую низменную идеологию: исторический материализм. Практический «успех» идей Карла Маркса, Энгельса, Каутского, Бебеля, Бернштейна и прочих вождей социал-демократизма в различных его вариантах – приводит к печальному выводу, что современное цивилизованное общество легко может поступиться всеми своими духовными ценностями в угоду машинной технике и животному началу материалистического благоденствия.

И среди общего хора самоуверенной самовлюбленной обывательской массы только изредка раздаются одинокие тревожные голоса, говорящие об опасности вырождения нашей цивилизации. Но могут ли повлиять на самомнение людей машинной эпохи предостережения Гульельмо Ферреро292 о сходстве нашего времени со временем падения Римской Империи, или мрачные указания Шпенглера293 на окостенение современной культуры в рамках гибельной цивилизации?

Наши рядовые современники не отдают себе отчета, – в чем сущность прогресса, участниками которого они состоят. А если иногда, вдруг, почувствуют, то разве только случайно, по прихотливой игре обстоятельств… Вот, например, автору настоящих строк одно время пришлось жить в Медоне, в небольшом городке возле Парижа. И каждый раз, когда он шел на вокзал Валь Флери, ему нужно было идти мимо небольшого тупика, над входом в который городское самоуправление вывесило металлическую таблицу с надписью:

Rue du Progrès

(Voie sans issue)294

Была ли эта философская надпись случайной? Или же муниципальный советник, составлявший ее, являлся сторонником Ферреро и Шпенглера?

11. Блуждания социализма

Общее разочарование исследователей коллективной человеческой жизни в возможности научно построить социологию – было одной из причин того, что марксизм мог ввести в соблазн многих псевдонаучностью своего плана развитого общества и псевдоуглубленностью заимствованного у Гегеля диалектического метода.

Ведь сколько рецептов и даже попыток к улучшению социальных взаимоотношений пережил наш европейский мир с древних времен!

Причину общественных бед и несчастий издавна видели то в несовершенстве человеческой власти, то в неравномерном использовании физического труда. И каждый историк-мыслитель, и каждый фанатик реформатор предлагал свой путь к спасению, клеймил то, что казалось ему помехой к коллективному достижению блаженства.

Циники, во главе с Антисфеном, протестовали против социальных недостатков своей эпохи и уже за две тысячи с лишним лет до нашего времени требовали отмены брака и собственности.

Платон не искал счастья для всех людей без исключения, как циники. Видя несовершенство афинского демократического строя, при котором болтуны и фразеры благоденствовали, честный Аристид изгонялся, а Сократ приговаривался к смерти, Платон находил идеальное устройство государства в республике мудрецов, где у власти сосредоточены были бы образованные люди, где государством правила бы духовная аристократия.

Но как определить – кто имеет право называться мудрецом, или духовным аристократом?

Стоики, также как Платон, считали идеальным обществом то, в котором голос мудреца ведет за собою толпу неразумных. У всех людей должны быть одинаковые права; граждан должна связывать любовь, при которой исчезают частные интересы, различия в происхождении. В этом совершенном государстве растворится семья, индивидуальность брака и ненормальность социальных отношений.

Все эти расплывчатые фантазии древности были, конечно далекими от «научного» обоснования в современном смысле. Поэтические сказания о золотом веке, прекрасная легенда об Атлантиде, все это мало чем отличалось от мечтательности древней социологии.

Но недалеко от них ушли и мечты Средних веков. Августин в своем «De civitate Dei»295 предлагал государственное устройство, при котором люди властвовали бы только над животными, но не подчиняя себе друг друга. Томас Мор в «Утопии» для счастья людей требовал уравнения в пользовании благами.

И, вот наконец, с Адама Смита начинается некоторая «научность» в исследовании практических вопросов общественных отношений. Экономисты, решившие путем анализа экономических явлений направить человечество на истинный путь, не покладая рук начинаюсь исследовать: что такое хозяйственные блага, что такое субъект и организация хозяйства, что есть натуральное хозяйство, как понимать капитал, ценность, труд, прибыль, ренту, заработную плату…

И сколько появилось их, этих схоластов нового времени! Рикардо296, Прудон297, Маркс, Брентано298, Родбертус299, Энгельс, Менгер300, Якоби, Дитцель и прочие и прочие. У каждого свое решение, свое определение, своя поправка к труду, к благу, к принудительности, к рынку, к производительности, к прибыли.

И почти всем этим реформаторам и теоретикам политико-экономам обязательно нужно во имя общего блага прежде всего уничтожение права частной собственности.

Государство само должно распределять блага, – учат социалисты различных оттенков. «Собственность – воровство», – говорит Прудон. В обыкновенном буржуазном государстве это «воровство» только поддерживается. Томас Мор видит в государстве «заговор богачей». «Власть существует для защиты богатых от бедняков» – утверждает Адам Смит. A «Коммунистический Манифест» устанавливает: «Политическая власть есть организованная сила одного класса для подчинения другого».

Получив от прошлых времен хаос всевозможных социологических учений, мнений и утопий, наш XX век, казалось бы, должен был прийти к полному скепсису относительно построения наилучшей формы общественно-политической жизни. Однако, у марксизма оказалось одно огромное преимущество над всеми другими утопическими домыслами, хотя бы над фурьеризмом с его сентиментальными «фаланстерами». Марксизм имел реальную опору для проведения в жизнь своих идей: класс рабочих и весь низший культурный слой современного общества. Такой опорой, да еще достаточно организованной для действия, не обладало до сих пор ни одно из утопических социальных учений. Марксистская социал-демократическая партия в Германии уже в начале нашего века играла немалую роль в политической жизни страны. Ее программа, основанная на эволюционном «созревании» капитализма для перехода в социализм, никого особенно не пугала, так как подобного «созревания» и перехода промышленного капитала в немногие руки, a затем к государству, ждать можно было еще очень долго, если не вечно.