Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 104)

И не произойди раскол в самой партии социал-демократов на меньшевиков и большевиков, цивилизованному миру не угрожала бы та опасность, которая повисла сейчас над всей нашей цивилизацией. Если бы Россию захватили меньшевики и честно проводили свою программу, то особенной катастрофы страна не испытала бы; практически владычество меньшевиков выразилось бы только во всеобщем оскудении экономики и в огромном вздорожании жизни. Это можно утверждать из опыта Англии и Франции, где при национализации некоторых видов промышленности бюрократизация предприятий съедает огромную часть доходов и понижает качество продуктов при отсутствии конкуренции.

А что касается раскольников социал-демократии – большевиков, которых нам подарили российские меньшевики, благоразумно удалившиеся после этого щедрого дара в капиталистические Соединенные Штаты Америки, – то их стремительный марксизм, без всякой тени эволюции и созревания чужих капиталов, известен теперь всем, кто честно хочет видеть и слышать. Их коммунистический опыт в России явное доказательство того, к чему приводит насильственное применение теории к жизни. Вся российская история последних десятилетий – сама по себе полное опровержение коммунизма. Обобществление средств производства, диктатура пролетариата, счастье от уничтожения ренты, исчезновение права наследования, словом – все то, что было объявлено Коммунистическим манифестом, всесторонне обследовано теперь русским народом. Отобрание от капиталистов прибавочной ценности труда оставило счастливых рабочих без приличного основного вознаграждения; уничтожение наследования сделало равнодушными не только наследников, но и тех, кто работает на себя и на детей. И не только материальная сторона жизни опровергает теоретические построения коммунизма. В «Манифесте» говорилось о полном духовном преображении человеческих масс после осуществления коммунистической программы: «Свободное развитие каждого явится условием свободного развития всех». Освобожденное от капитализма общество будет «истинным царством свободы», в которое оно попадет через социальную революцию путем «прыжка из царства необходимости». С переходом к коммунизму должны были исчезнуть все предрассудки, в том числе прежде всего – религиозные. Потребности в Боге не будет, так как это понятие возникает только при экономической несправедливости в обществе.

Так рисовал Маркс духовное «преображение» будущего коммунистического общества. И что оказалось на практике? Где свободное развитие всех и свободное развитие каждого? Где желанное царство свободы, ради которого сделан прыжок из царства необходимости? Не является ли оно территорией тех небывалых в человеческой истории концентрационных лагерей, куда из царства нынешней советской необходимости перебрасываются все новые и новые миллионы жертв достигнутого социального счастья?

А что касается религиозных «предрассудков», религиозного «обмана», дурмана и опиума, то в этой области получается уже совершенно непонятная «неувязка». Экономической несправедливости в советском обществе нет, потребности в Боге – тоже. А предрассудки не только не исчезают, а ширятся, цветут как весенний сад. И Господь Бог никак не преображается в нового коммунистического человека, как это хотелось марксистам, а по-прежнему пребывает на небе в вечной своей силе, в вечной ослепительной славе, привлекая взоры, надежды и веру людей, исстрадавшихся от насильственного блаженства в земном раю, созданном руками палачей животворящей свободы.

12. Атомистический демократизм

Обычно социальные программы и схемы, дедуктивно выводящиеся из произвольно взятых основных положений, не выдерживают практического испытания жизнью. Но если общее благоденствие не может осуществиться по рецепту какого-нибудь одного мыслителя социолога, то, может быть, само культурное общество в состоянии направить общими усилиями свою жизнь к коллективному счастью?

В самом деле, в демократизме как будто можно найти выход. Отдельные утописты заблуждаются, это верно. Но сам-то народ во всей своей совокупности знает, в чем его благо. Нужно только дать ему возможность свободно высказаться, свободно ориентироваться, свободно действовать.

Что верховная воля, верховная мысль и верховное чувство народа обнаруживали не много толку в истории, – это не смущает, конечно, ортодоксальных сторонников демократизма. Не смущает их и то обстоятельство, что во всех исторических цивилизациях, как и в цивилизации нашей, не существовало выборных гениев, а были гении сами приходящие. Верховная мысль афинской демократии не поручала Платону создать его возвышенное учение об идеях. Демократия вообще никогда не открывала Америки, не изобретала большинством голосов книгопечатания и коллективно не смогла даже выдумать пороха, который был так нужен для свержения феодализма. И несмотря на это, в демократизме все же чувствуется какая-то внутренняя правда, какая-то социально-моральная справедливость.

Хотя основные принципы современного демократизма появились уже со времен реформации, однако полного развития это социальное мировоззрение достигло в конце XVIII и в XIX веке. И, при своей «научной» разработке, к сожалению, подверглось сильному влиянию материалистического естествознания. Научность требовала рассматривать общественные коллективы и группы, как упрощенные модели соединенных единиц, действующих согласно атомистической теории и принципам математической трактовки мира. Верховная воля стала пониматься как центр тяжести голосующих атомов; равенство граждан – как изоморфизм, как равенство атомного веса определенных химических элементов; свобода – как возможность для атома самостоятельно выбрать любое направление в пространстве.

И естественно, что свобода и равенство, как основы демократического мировоззрения, подвергались тщательному изучению и истолкованию с разных сторон. Со времен пуритан уже начал ставиться вопрос о свободе, как о конституционной гарантии. И уже с Д. Локка сколько появилось исследователей этой проблемы! Пуфендорф, Блэкстон, Гамильтон, Джефферсон, Прево-Парадоль… и так далее, – сотни, если не тысячи имен до нашего времени.

Наиболее трудной задачей в этой области оказался, конечно, вопрос о границах индивидуальной свободы. Руссо считал необходимым во имя общего блага ограничить свободу индивидуума путем «общественного договора». Кант полагал, что в конституционном государстве гражданская свобода должна быть введена в строго определенные законом рамки. Конт предполагал в «позитивном» периоде человечества такое «гармоническое объединение умов», что вопрос об ограничении личной свободы ради коллектива для него решался сам собой. Гегель считал необходимым подчинить свободу обществу; Ницше, наоборот, давал личности полную свободу. В крайность индивидуализма ушел и Лев Толстой, для которого личная свобода вне государства дает высшую ступень существования – христианское сожительство людей.

И между Гегелем и Ницше, между Фейербахом и Толстым – бесконечное количество промежуточных толкований проблемы. Наши славянофилы, Достоевский, В. Соловьев, ставившие личность выше общества, старались примирить оба начала. Например, Соловьев, возражая Толстому, указывал, что в форме общественности исторически можно прийти к идеалу, сочетая свое совершенствование с общим прогрессом. По его толкованию, «общество есть дополненная или расширенная личность».

Точно также, как в вопросе о гражданских свободах, мы имеем бесконечное количество противоречивых мнений и в определении понятия равенства.

Материалисты и примыкавшие к ним позитивисты, пытавшиеся свести человеческие коллективы к механистическому скоплению атомов, конечно стояли за полное равенство людей, независимо от их личных качеств. По их мнению, как для распространения света не важна индивидуальность колеблющейся частицы эфира, так и для осуществления чистого демократизма не существенно, кто колеблется перед избирательной урной: гений или идиот.

Разумеется, это примитивное понимание равенства социальных единиц вызывало немало обоснованных возражений. Например, Бугле301, написавший о равенстве четыре обстоятельных отдельных труда, никак не мог окончательно решить: нужно ли применять ко всем абсолютное равенство, или можно допускать иногда равенство «пропорциональное»? Со своей стороны, знаменитый немецкий юрист и государственный деятель Блюнчли требовал, чтобы для народного представительства глава семьи имел не один голос, но несколько, в зависимости от числа членов семьи. Лассар предлагал дать голоса всем: не только мужчинам и женщинам, но детям, подопечным и даже сумасшедшим, чтобы эти голоса получали лица, их представляющие.

Но, если признать, что главы различных семей имеют неравное число голосов, то не пойти ли дальше? Не принять ли во внимание не только плодовитость, но ум, опыт, порядочность?

В этом смысле представитель английского либерализма философ Джон Стюарт Милль высказывался вполне определенно. По его мнению, люди не равны в степени своей гражданской ценности. Интеллигентность должна давать преимущество в голосе. Некоторые профессии могут предоставлять право на добавочные голоса. А шотландец Лоример установил для применения подобного неравного равенства даже целую систему градаций, в зависимости от культурной ценности личности, причем максимальное количество голосов у него не должно превышать числа 25.