Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 106)

Осудив рационализм, типа Декарта или Спинозы, за его незаконный переход за границы логического познания, или эмпиризм, типа Локка или Юма, за отказ от общеобязательности закона причинности и других априорных способностей нашего суждения, Кант установит строгие пределы, вне которых ум бесплодно блуждает в беспочвенных метафизических ухищрениях.

Казалось бы, Канту удалось преодолеть недостатки и рационализма, и эмпиризма созданием своего критицизма. Вместо врожденных идей рационалистов мы находим у него общеобязательные формы чувственного познания и категории рассудка, налагаемые на всякий материал опыта. Вместо утверждений эмпиризма о преимущественном значении ощущений – мы видим феноменализм, согласно которому ощущения сами по себе не имеют познавательной цены без включения в пространственно-временную форму и в распорядок категорий рассудка. Вещь в себе, по Канту, непознаваема; но ее аффицирование, действие на нас, порождает явления, в пределах которых мы и получаем знание.

Но, как ни грандиозно учение, построенное Кантом, однако и оно не избегло заколдованного круга противоречий. Ведь если о вещи в себе невозможны никакие суждения рассудка, то тем самым невозможны и утверждения о том, что вещь в себе есть действующая причина в нашем чувственном опыте. Далее, в «Трансцендентальной диалектике» Кант сам оперирует при помощи рассудка с запретными крайними понятиями-идеями души, бесконечного мира и Божества.

И, в конце концов, плотина, воздвигнутая Кантом между рассудком и разумом, между познавательно-чувственным и непознаваемо-сверхчувственным, оказалась излишней. Практически, как показали системы Фихте308, Гегеля, Шеллинга, Шопенгауэра, Гартмана, – метафизические стремления нашего разума не могут быть остановлены никаким кантианством. Граница полномочий рассудка оказалась ненужной, так как идеи разума – уже не область знания, а область познания.

14. Вырождение философской мысли

Западная философия в начале нынешнего века быстро шла к своему закату. Выдыхалось кантианство, запутавшись в вещи в себе, не преодолев метафизики. В Германии Марбургская школа своей гносеологией пыталась своеобразно сочетать гегельянство с платонизмом, идею развития с неподвижным миром идей – общих понятий. Вильгельм Вундт старался примирить натурфилософский позитивизм с метафизикой установлением волюнтаристической монадологии. Во Франции Бергсон привлекал еще внимание своей новой теорией эволюции, основанной не на дарвиновском слепом случае, а на жизненном порыве и на свободе. Но общая масса европейского культурного общества, устав от игры отвлеченного мышления и от противоречий всевозможных мировоззрений, погружалась в наивный поверхностный позитивизм и в материализм, благосклонно прислушиваясь к истерическим философским выкрикам Ницше.

Только в России, до самого наступления революции, еще горела любовь к крайним вопросам бытия, особенно в области религиозно-нравственной. Владимир Соловьев вызывал внимание к себе той философской опорой, которую давал общей идеологии христианства и учению Церкви. H. Лосский309, С. Франк, С. Булгаков, И. Ильин310 в разных вариантах защищали высшие ценности духа. Примыкал к ним и неистовый философ-любитель Лев Толстой, темпераментный, но сумбурный искатель правды, грубый в своих тривиальных отрицаниях внешних форм Церкви и общественной жизни, определенно-настойчивый в своих неопределенных утверждениях.

Но, к сожалению, вся эта идеалистическая по духу философская мысль не имела значительного отклика в широких слоях русской интеллигенции и особенно – молодежи. Гораздо больше увлекалась молодежь ницшеанством, «беспочвенностью» досужего философа Льва Шестова311, и материализмом марксизма; Толстого же боготворила не за его проповедь христианства, а за анархизм, за народничество и за борьбу с государственной властью.

Пришедшая затем революция начисто смела у нас все идеалистические искания правды. Употребила молот рабочего на забивание гвоздей в крышку гроба свободного Духа; использовала серп земледельца на уничтожение всходов творческой мысли.

Материализм был объявлен единственным дозволенным пониманием мира.

Сгустился мрак над Востоком. Угасло дыхание разума. Но что обнаружилось в это время на культурных просторах свободного Запада, где Дух дышит как хочет? Никем не попираемая, никем не гонимая, философская мысль здесь сама оскудела, сама лишила себя живого источника, проявив полное равнодушие к высшим интеллектуальным и моральным ценностям.

Утомившись противоречиями теоретической мысли: шаткостью всякой натурфилософии, основанной на меняющихся воззрениях науки; ухищрениями метафизики, с ее диалектикой в мировом масштабе у Гегеля, с «я» и «не-я» Фихте, с «мировой Душой» Шеллинга, с «Волей» Шопенгауэра, с «Бессознательным» Гартмана; почувствовав непрочность всякого логического метода в теориях познания, где мысль сама себя судит, и одни части своего логического инвентаря осуждает, а другим частям приписывает истинность, – разочаровавшись во всем этом, Запад нашего времени утерял философский порыв, интеллектуальный энтузиазм и погрузился в самое худшее, что можете дать подобное разочарование: в отрицание всего того высшего, что составляло до сих пор гордость цивилизованного самосознания.

Появился на смену всему величавому старому – ничтожный позорный экзистенциализм, нечто подобное мировоззрению, но не мировоззрение; нечто в роде системы взглядов, но бессистемное; нечто сходное с учением, но недостойное называться учением, так как нет в нем учителей, а, есть вожаки, нет учеников, а есть сочувствующая толпа. И нет в нем даже руководящей идеи, а есть только однородное для всех животное самоощущение, повышенное констатирование значения своего «я».

А из философии прошлого века экзистенциалисты взяли самое жалкое по морали и самое неглубокое по мысли, что дала эта эпоха: эгоцентрическую беспринципность датского полуфилософа-полуэстета Кьеркегора, кое-что из апологии эгоизма Макса Штирнера312 и трескучую парадоксальность Фридриха Ницше.

Кьеркегор, вдохновлявший Ибсена на создание ходульных типов, в роде Бранда или Строителя Сольнеса, так же как Ибсен боролся с обществом во имя свободной личности; но эта борьба за свободную личность перешла у него в эготизм, в обожание самого себя. Борясь с официальным, или как он говорил, с «филистерским» христианством, он сначала проповедовал «индивидуальное» благочестие; но затем, придавая индивидуальности все большее значение, дошел до культа своеволия, беспощадности, оправдания греха и атеизма. Этот-то второразрядный писатель с небольшим талантом, но с огромной амбицией, и считается официально основоположником экзистенциализма.

Однако, фактически Ницше оказал на современных экзистенциалистов, в роде Сартра, не меньшее влияние, чем Кьеркегор. Для нынешнего поколения, выросшего среди волн безбожного коммунизма и наглого расизма, под грохот воздушных атак и разрушения городов, среди звериного приспособления в голодные годы войны; воспитанного на идеях нюренбергского процесса, на общении с советским тоталитаризмом, на детективных романах, на полицейских фильмах, на порнографической литературе, – для этого жуткого поколения буйная проповедь беспринципности и морального нигилизма явилась вполне подходящей духовной пищей, утоляющим идейную жажду нектаром. Этим любителям экзистенциализма, не имеющим ни достаточного времени, ни достаточного образования, ни достаточного таланта для тщательного изучения и углубления в область философских идей, безответственная афористическая форма высказывания Ницше подошла в высшей степени. Здесь они нашли для себя заманчивые призывы к моральному пребыванию «по ту сторону добра и зла»; к объявлению «смерти Богу»; к созданию из своей исключительной личности «юберменша»313, к отрицанию всяких авторитетов; к убежденности в том, что для проявления истинной свободы не должно быть никаких пределов, что все дозволено, что все возможно.

Для экзистенциалистов, как и для Ницше, дурно все, что вытекает из слабости; хорошо то, что увеличивает мощь. Христианство – величайшее зло, так как проповедует равенство, любовь и сострадание к слабым. Неограниченный индивидуализм, бескрайное осуществление личной свободы – вот главные вехи экзистенциального отношения к миру.

А всякое теоретическое знание и философское мышление – условно и не дает истинного познания. От понятия к сущности вещей нет дороги. Никакой умозрительной философской системы построить нельзя. Реальная философия состоит только в констатировании фактов, в сознании и утверждении своих ощущений.

Так дошла до низин падения европейская философия к середине настоящего века. На востоке – насильственный оцепеневший материализм, пресекающий все зарождающиеся течения свободного мышления. На западе – добровольный моральный интеллектуальный и религиозный нигилизм…

И все грандиозные былые попытки философии проникнуть в сокровенную тайну бытия, прикоснуться познанием к кантовской запретной «вещи в себе и для себя», сменились в наше технически-машинное время низменным обоготворением реально-доступной «вещи для нас».

15. Характер современного скепсиса

Разумеется, по декадансу эйнштейнизма или по экзистенциализму Сартра нельзя судить о том, что современная наука и современная философия являют собой полную картину безнадежности. Больших выдающихся ученых в научных дисциплинах встречаем мы и в наше смутное время. Философская мысль продолжает достойно работать в замкнутых академических кругах. Но все это не доходит до широких масс современного культурного общества. Со времен прошлого века исчезла та общественная элита, которая чутко откликалась на прогресс теоретической научной и философской мысли.