Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 107)
Происшедшая социальная перестройка, поднявшая вверх низшие демократические слои, значительно ослабила интерес общества ко всему отвлеченному, не имеющему практически-реального отношения к жизни. Здравый смысл, опирающейся на наивный реализм, утверждающий неопровержимость единственно истинного, конкретно ощущаемого мира, стал все более и более увеличивать равнодушие культурных масс к ухищрениям отвлеченной науки, к оторванным от жизни построениям философской мысли.
И главную роль в подобном процессе сыграла техника. Это единственное достижение человеческой мысли, которое всегда победоносно идет вперед, не испытывая колебаний и уклонений, не несет в себе противоречия идей, не разрушает своих основ, чтобы заменить их другими, не вызывает горячих дискуссий и споров. Все новое, что создает техника, не противоречит старому, но ее только дополняет, привлекая в круг своих завоеваний новые плодотворные области.
И что по сравнению с нею для культурного обывателя все другие построения мысли, все эти метагеометрические понимания пространства, все эти теории эволюции, все эти споры о самопроизвольном зарождении, все методы самонаблюдения или эксперимента над гипотетической человеческой душой?
Из всего того, чем обладает теоретическая наука, единственно неоспоримыми всегда остаются только те дары, которые она приносит технике. Научные теории могут сменять друг друга, заменяться противоположными; но телескопы, микроскопы, спектроскопы, микрометры, манометры, микрофоны, вольтаметры – остаются незыблемыми.
И существует ли на самом деле мировой эфир, или нет, это гадательно. Но что существует эфир, весьма полезный для медицины, в этом нет никакого сомнения.
Конечно, скепсис по отношению к идеям отвлеченного мышления в наше время обязан своим происхождением не только преклонению перед успехами техники, но и общему опрощению мысли в этот практический век. Вспышки скептицизма, как известно, бывали в истории европейской культуры и в древности, и в начале новых веков. О своем разочаровании в способностях разума еще до нашей эры говорили скептики, в лице Пиррона, Карнеада и Секста Эмпирика; они «ничего не утверждали, не утверждали даже того, что ничего не утверждают». Пиррон в силу этого звал к «атараксии», к невозмутимости, к полному равнодушию ко всякому знанию. Много столетий спустя, Монтень восстановил этот скептицизм стоически-эпикурейского типа, задавая себе безнадежный вопрос: «Что я знаю?» Еще много времени после него к скептицизму пришел и великий философ Юм, сводивший принцип причинности к простой привычке при повторении одинаковых случаев и отрицавший возможность как-либо доказывать существование Бога и бессмертие души. По отношению к способностям разума был скептиком также и Кант.
Но все эти формы скептицизма были проявлениями скепсиса интеллектуального, в том или ином виде были философскими теориями и даже учениями. Скепсис же нашего времени глубже и безнадежнее, так как носит характер не интеллектуальный, а общепсихологический. Скептически-равнодушной ко всем крайним вопросам науки и философии сделалась вообще вся психика современного человека: и мало образованного и даже вполне образованного.
Мир для современного человека, воспитанного на конкретных завоеваниях техники, не загадка, a нечто понятное, естественное, хотя подчас и утомительно-сложное. Не имея передышки в торопливом устройстве личной или общественной жизни, наш обыватель никогда не задается вопросом, глядя по сторонам: – откуда все это? Он не скажет с изумлением: – как я сюда, на эту землю, попал? Ведь ему отлично знаком и город, и улица, и номер дома, в котором он благополучно существует при наличии центрального отопления и электрического освещения.
И к научному толкованию мира, если он ознакомится с ним, отнесется современный обыватель вполне равнодушно, как к прихотливой игре мыслей. Для теоретической науки нет ни запахов, ни звуков, ни цвета, ни света; есть только единообразная материя, есть движение частиц… Но как верить этому, если жарящийся на сковороде эскалоп издает реально-аппетитный запах, если вино в стакане темно-красного цвета, если ревущий в радиоаппарате джаз состоит из чарующих раздирающих звуков?
И, если нет у такого влюбленного в свою земную «экзистенциальность» обывателя внутреннего доверия к научному истолкованию мира, то тем более равнодушия в нем ко всяким философским концепциям. Тут, в философии, помимо мира реального восприятия, с его светом и звуками, и помимо мира научного, с движением материи, – появляется третья картина всего окружающего, притом – в различных вариантах, сообразно с данным философским учением: если система имеет монадологический характер, как у Лейбница, Гербарта или Вундта, то материальные атомы нужно мыслить не безжизненными, как об этом учит наука, а одухотворенной субстанцией – или интеллектуальной, как у Лейбница и Гербарта, или волевой, как у Вундта. Если же философская система имеет характер не монадологический, а, напр., иллюзионистский, как у Беркли или у Шопенгауэра, то картины одновременных трех миров – реального, научного и философского – еще более противоречат друг другу. С одной стороны – ясно ощутимые звуковые и световые впечатления; с другой стороны – движение атомов. И с третьей – полная иллюзорность того и другого.
Какое же доверие, с точки зрения современного здравого смысла, можно при такой противоречивости оказать философии? И даже выводам научно-теоретической мысли? Кто прав во всем этом хоре различных утверждений? Дарвин или Бергсон? Евклид или Лобачевский и Риман? Кто ближе к истине:
Конт или Кант? Гегель или Шеллинг? Если у Канта вещь в себе непознаваема, а у Гегеля она познаваема в виде мирового Духа, у Шеллинга в виде мировой Души, у Шопенгауэра в виде Боли, у Гартманна в виде Бессознательного, – то не проще ли предположить, что философские субстанции вообще очень спорны и представляют простую игру умозрения?
И удивительно ли, что все эти бесполезные ухищрения разума теряют интерес и стушевываются перед той практической деятельностью человеческой мысли, которая направлена на развитие благодетельной техники? Здесь все определенно и ясно, нет разных картин мира: остается одна – исконная, основная реальность обывательского существования, в пределах которой победно шествует техника и которую преобразует согласно с человеческой волей, стремящейся к завоеванию жизненных благ.
«Удивление» перед тайнами мира, уже с древности увлекавшее людей в область теоретической мысли, сейчас иссякает. И сменяется удивлением перед чудесами практического ума, неограниченного в своих изобретениях.
16. Падение художественной литературы
Грустную картину в современной культуре представляет область угасающей отвлеченной мысли. Редко в ком вызывает к себе интерес бесполезное парение в философских эмпиреях. Гораздо чаще обращаются взоры к небу для наблюдения за парением геликоптеров, за дерзновенным ростом строящихся небоскребов, за гигантскими трубами доменных печей.
Но не более радостно зрелище, представляемое сейчас другой великой областью духовной культуры – художественным творчеством. В литературе, в музыке, в зодчестве, в живописи.
XIX век был поистине золотым веком литературы. Какое богатство талантов, какой порыв вдохновения, какой взлет крылатой фантазии!
И какие неумирающие имена: Гете, Шиллер, Байрон, Вальтер Скотт, Диккенс, Гюго, Ламартин314, Готье, Флобер, Бальзак, наши Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Тургенев, Достоевский, Толстой… И сколько других, украшавших эту эпоху!
Вырвавшись из тесных рамок ложного классицизма и отбросив приторность сентиментализма, европейская литература в середине века достигла в романтизме полного расцвета всех своих сил. Оставив позади подражание формальным условиям классиков, нарочитую любовь к природе и к человеку сентименталистов, романтизм создал в своих творениях высокие образы, вызвал очищающую радость при изображении нелегкой победы добра над злом, проявил стремление ко всему значительному, подчас грандиозному, высказал неудовлетворенность обыденной жизнью.
Среди всех представителей этого течения – Шлегелей315, Тика316, Байрона, Вальтер Скотта, Шатобриана317, нашего Жуковского – Виктор Гюго был главной центральной фигурой. Художник-проповедник без проповедей, великий учитель без поучений. Человек неисчерпаемого вдохновения, носитель неиссякаемых жизненных сил, он поднял литературное творчество до исключительных эстетически-моральных высот.
Последовавший после романтизма литературный реализм перешел к художественному изображению жизни уже в более естественных, неприкрашенных ее проявлениях. Уже Бальзак, a затем и Флобер, не брезговали «серой действительностью». Толстой, в пределах реалистической трактовки своих тем, достиг высочайшего совершенства. Но уже с переходом реализма в натурализм, как у Золя в его «экспериментальных романах», начинается снижение литературы. Излишнее нагромождение внешних признаков, чрезмерное детализирование фона картин, фотографирование подробностей, – все это говорит об изыскании художественного вымысла, о переходе искусства в ремесленность. A затем, после натурализма, начинается окончательное падение. Нарочитость и предвзятость в трактовке и в выборе тем; отрицание тех высших ценностей, в которых сама духовная культура имеет истоки.