Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 98)

Много благодеяний принесла человечеству техника, с самого начала своего зарождения. Вывела людей из первобытных становищ, согрела, одела, побрила, подняла в пиджаках на неизмеримые высоты над жалким животным прозябанием, создала досуг для изощрения мысли и чувств, для любования красотами мира, для взлетов вдохновенного творчества.

И в то же время, противно велению Божьему, утерев пот с лица человека, переложив на бездушную машину тяжкий физический труд, сама техника стала бездушной, равнодушной, как машина, и к злу, и к добру, и к Богу, и к дьяволу. Каждая созданная ею полновесная монета культуры, включенная в золотой запас человечества, имеет обязательную обратную сторону. Один и тот же примитивный топор одинаково служит и для постройки жилищ, и для уничтожения врагов. Один и тот же высококультурный ток освещает, согревает, передвигает людей и убивает на электрическом стуле, на проволочных заграждениях. Паровые двигатели, сменившие паруса на воде и прирученных животных на суше, приносят радость ускорением сношений; и они же создают блиндированные поезда на земле, огнедышащие броненосные чудища на водных пространствах. И сменившие почтовых голубей аэропланы, осуществившие наяву мечту о сказочных коврах-самолетах, сменяют свой вид мирных птиц, превращаются в хищников, истребляющих с воздуха замершие от ужаса человеческие птичники лежащих внизу городов.

Велик сейчас цивилизованный человек. Далеко ушел от низших собратьев, рыскающих по лесам и пустыням. Гордый могуществом своего знания, царит он над всем живым и мертвым на отведенном ему в обиталище спутнике солнца. Звучат в его устах святые слова о любви, о познании тайн, о порывах творческих сил.

Но наступают иногда страшные сроки. Сбрасывает человек с себя пышные одежды тела и духа, вместо образа выше подобия Божьего показывает миру свой второй лик, хуже звериного…

И в дыму усовершенствованных пожарищ войны рушатся благоустроенные города, верные убежища от жестоких стихий. Распадаются в прах величавые здания, оборудованные по последнему слову удобств и комфорта, обращаются в груды железа и камня храмы новейшего языческого богопочитания – заводы и фабрики. Обезумевшие толпы мечутся, ища спасения в подземных норах; рев и вой смертоносных чудовищ сливаются с гудением пламени, с предсмертными стонами; и под внезапно выросшими холмами цивилизованного мусора перемешано все в общей могиле: статуи, книги, картины, посуда, радиоаппараты, граммофоны, пылесосы, безопасные бритвы…

5. Современное рабство

И еще новый круг трагических противоречий техники.

Казалось бы – как сокращает машина физический труд. Скольких людей освобождает от проклятия непрестанного напряжения мышц, от изнурения всего организма. Какую гордость человеческим знанием испытывает зритель, наблюдающий работу современного экскаватора, сменившего сотни лопат былых землекопов! Вонзается в почву гигантская металлическая челюсть, грызет землю и камни, вбирает их в свою огромную пасть, торжествующе поднимается к небу, вращает железную шею и послушно перебрасывает добычу туда, куда указывает воля одного человека.

А какое количество людей и животных освобождено от тяжких усилий паровой и электрической тягой. А с какой легкостью под электрическим сверлом распадаются камни, горные породы, каменноугольные пласты.

И, между тем, несмотря на все это великолепие прогресса, на все это величие, – странное зрелище: количество изнуряющихся от тяжкой работы людей не уменьшается, а увеличивается. С одной стороны, каждая машина заменяет десятки и сотни рабочих; с другой – каждая машина порождает другие, вовлекая в свой круг сотни и тысячи новых людей. Точно со сказочной многоголовой гидрой борется машинная цивилизация с проклятием труда, созданного первородным грехом. Но отсекается одна голова и вместо нее появляются новые. Сокращается труд в одной отрасли и одновременно увеличивается в другой, требуя ускорения добычи горючего, каменного угля, нефти, металла.

Таким образом растет и ширится класс рабов бездушных машин. В условиях дифференцированного труда миллионы пасынков механистической цивилизации изнуряются однообразной работой, превращающей их в простых автоматов. Изнуряются они теперь большей частью не от физических усилий, а от напряжения внимания, от одних и тех же движений на протяжении долгого времени. Фабричный и заводской пролетарий – простой придаток к машине, ее примитивный головной мозг, ее однообразная воля без выбора. Всякое горение души, все высшее человеческое, личные качества, многогранная игра мыслей, чувств и желаний, все должно быть подавлено. Человек здесь – не человек и не машина, a нечто промежуточное, среднее – живой винт среди мертвых винтов, живой рычаг среди безжизненных рычагов.

И как мало похож нынешний пролетарий на пролетариев древнего Рима! Римский пролетарий, принадлежа к низшему, неподатному сословию, обладая имуществом меньше десяти тысяч ассов, не был прикреплен ни к чему, поставлял государству только детей.

Пролетарий же нашего времени – существо более драматическое: гонимый голодом, прикрепляется он добровольно к заводам, шахтам и фабрикам. Не сознавая того, что свет души и радость свободы гасит в нем соседство с машиной, возникающаяие чувства протеста и горечи переносит он на работодателя, на всех удачников, живущих лучше него. И там, где оплата труда слишком низка, возвращается он на отдых домой как зверь после неудачной охоты; а там, где заработок достаточен для жизни в приличных условиях, выхолощенная машиной душа требует от отдыха только разнообразия пищи и пустых развлечений опростившейся психики.

Не всякий труд есть проклятие Божье. Где он налагается на себя самим человеком, произвольно, по влечению духа, без принуждения со стороны чужой воли, без угрозы голодного существования, без алчности к излишним материальным благам, – там труд – радость земной жизни, ее смысл, ее благо, если сам он направлен на благо. Что может быть выше творческого труда художника, создающего прекрасные образы, во вдохновенной сосредоточенности воплощающего эти образы в нечто живущее вне пространства и времени, иногда переживающее и жизнь самого человека, и жизнь целых народов? И как радостен труд мыслителя, сцепляющего загадки видимого и невидимого, тела и духа, в великое общее целое. И какое удовлетворение душе исследователя Божьего мира, когда проникает он глазом своего рассудка в обители бесконечной вселенной, находит в каждом цветке, в каждой пчеле проявление мудрых законов природы.

И даже труд, сопряженный с опасностями, грозящий неожиданной гибелью, когда он производится по собственной воле, из любви к осуществлению заманчивых целей, кажется приятным и радостным. Без насилия с чьей-либо стороны бесстрашный альпинист взбирается на неприступные скалы, с риском сорваться, или поднимается на льды горных вершин, нетронутых ногой человека. Не понукаемый никем, отважный спелеолог спускается в глубины подземных пещер, преодолевает во тьме шумящие потоки воды; находит волшебные залы с колоннами, с бахромой игл сталактитов, с аналоями сталагмитов, идущих сталактитам навстречу.

Но какое столкновение произошло бы у тех же альпинистов и тех же спелеологов с работодателями, если бы их труд был обязательным, связанным с оплатой работы! И сколько радетелей прав человека вступилось бы за этих несчастных, невинных жертв капитала и безжалостной эксплуатации.

Недаром мечтатель Фурье изобрел свои «фаланстеры», в которых люди, благодаря солидарности и жизнерадостности, должны были от механического труда получать наслаждение. В смысле добровольного труда, производимого по желанию и склонностям, прав был и Карлейль, утверждавший, что «огромное преимущество имеют необразованные и трудящиеся классы над образованными и нетрудящимися благодаря тому, что они должны трудиться».

Но труд фабричный и заводской, когда машина всецело механизирует прикованного к ней человека, когда из души годами, десятилетиями изгоняются живая воля и мысль, инициатива и выбор, этот труд не скрасит ни фаланстерами Фурье, ни патетизмом Карлейля.

В наше время на виду у всего мира безрезультатно бьется фарисейская советская власть над неразрешимой задачей – внушить своим подневольным рабочим любовь к машине, воспитать в них обожание к фабрике, восторги перед заводом и копями, вызвать энтузиазм к работе живых автоматов. В помощь этому двинуто все: тщеславие стахановцев, честолюбие выдвиженцев, приманки денежных премий, блеск котильонных орденов, пышность звания героев труда. По приказанию свыше сладость общения с машиной воспевается советскими бардами в прозе, в стихах; по тем же неумолимым заданиям покорная литература, поэзия, музыка пытаются в художественных образах изобразить огненную страсть доменных печей, жгучий взгляд черных очей антрацита, кудри нефтяных фонтанов, очарование аккумуляторов, победное шествие тракторов.

И все ни к чему. Как бы ни улучшалось материальное положение рабочего класса на Западе, как бы ни возвышалось его положение при помощи советских поэтических вымыслов, – все равно: остается этот класс самым несчастным в настоящее время, самым опасным и жутким, восприимчивым к низменным чувствам озлобления, зависти, стадности, презрительно относящимся к высшим ценностям духа и безжалостно готовым взорвать тот цивилизованный мир, который его породил.