Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 97)

До середины прошлого столетия гармония между техническими скоростями и темпом жизни осуществлялась в достаточной степени. Мальпосты, рыдваны, дормезы, тарантасы двигались с той же солидностью и неторопливостью, с какой развивалось действие в романах Вальтер Скотта или Дюма. Наши тройки того времени были, действительно, образцом неудержной стремительности русской души. Недаром Гоголь достиг высот искреннего вдохновения при виде того, как Селифан вез в бричке Чичикова, подгоняя кнутом ленивца Чубарого:

«Кажись, неведомая сила подхватила тебя на крыло к себе, и сам летишь, и все летит: летят версты, летят навстречу купцы на облучках своих кибиток, летит с обеих сторон лес с темными строями елей и сосен… Летит вся дорога невесть куда в пропадающую даль; и что-то страшное заключено в сем быстром мелькании… Эх, тройка, птица тройка, кто тебя выдумал? Знать у бойкого народа ты могла только родиться, в той земле, что не любит шутить»…

Однако, прошел короткий срок; Стефенсон256 сменил Селифана. И стефенсоновские птицы-паровозы с вагончиками понеслись по железным путям. Неведомая сила подхватила пассажиров, и летят они, и все летит: летят километры, летит с обеих сторон лес, летит вся дорога невесть куда в пропадающую даль. И еще страшнее мелькание, так как скорость уже не десять верст, a несколько десятков.

И садится в вагон уже не Чичиков, a тургеневский Литвинов смотрит в окно и видит: все дым и пар, все как будто беспрестанно меняется, всюду новые образы, явления бегут за явлениями… поезд бежит и бежит, горы отклонились, ушли вдаль, потом надвинулись опять…

А потом – прошло сорок лет, шестьдесят, восемьдесят. Все быстрее и быстрее мчались навстречу километры, леса, горы. Все страшнее и страшнее становилось мелькание. На земле скорость перевалила за сто верст в час. В воздухе – за двести, триста, пятьсот. И навстречу новым Чичиковым и новым Литвиновым летит в воздухе все: и купцы из Нью-Йорка, и орлы поднебесья, и грозовые тучи, и радуги; и внизу пробегают леса, горы, реки, моря, океаны.

Где предел? И куда приведет дорога, летящая в пропадающую даль?

Нервная торопливость нашего века гонит вперед технику. И техника, в свою очередь, развивает страсть к ускоренно. Смотришь в городе на мотоциклиста, посадившего сзади жену и мчащегося по людной улице со скоростью семидесяти километров в час. Куда они мчатся в таком бешеном темпе? Хотят поскорее остаться вдвоем? Или забыли дома закрыть газ? Или от нестерпимого голода потеряли рассудок и мечтают поскорее съесть свой эскалоп? А то, может быть, это – простое тщеславие, желание хвастнуть новым мотором, подобно тому как в былые времена богатые люди хвастались своими блестящими конными выездами?

Весьма вероятно, что в будущем техника передвижений выкинет нас с земного шара в межпланетное пространство и даст возможность общения с Луной, с Марсом. До луны – около четырехсот тысяч километров, всего десять путешествий вокруг земного шара. Ракетный снаряд, делающий тысячу километров в час, будет довозить желающих в четыреста часов, то есть в 16 дней 16 часов. Это немного утомительно, но, все-таки, сносно. Зато поездка на Марс чересчур длительна: среднее расстояние от нас около 60 миллионов километров; при тысячи километров в час лететь надо 60 тысяч часов, то есть шесть лет триста десять дней. Это недопустимо для людей, у которых есть спешные дела на Марсе.

Но техника, разумеется, приложит все усилия, чтобы подобный черепаший шаг заменить более приличным движением. Сначала – десять тысяч километров в час, затем – сто… Согласно учению Эйнштейна, во вселенной не может быть скоростей быстрее скорости света: триста тысяч километров в секунду. Вот до таких пределов и может развиваться техника передвижений для удобства и комфорта человечества. А если Эйнштейн выйдет из моды – и дальше.

И можно вообразить, как будут тогда спешить счастливые люди!

4. Две стороны медали

Помимо безопасности, комфорта, удобств передвижения – техника умножает и другие радости жизни, услаждает зрение, слух, создает новые условия для отдохновения после труда.

Взять хотя бы кинематограф. Этот бывший «великий немой» имеет неограниченные возможности знакомить зрителей с далекими странами, с чужими народами, с животным и растительным миром, с неисчислимыми чудесами природы. Какое мощное средство для расширения кругозора, для приобретения знаний!

Однако, получив голос и превратившись из совершенно немого в чересчур говорливого, кинематограф почти всецело ушел в область драмы и оперы, стал создавать суррогаты искусства, мертвой фотографией заменять живопись, мертвыми механическими звуками подражать человеческим голосам, живому дыханию жизни. В нагромождении внешних эффектов гибнет глубина истинного трагизма и истинного юмора, превращаясь в экранную плоскость. И вместо катарсиса – очищения души – поверхностное щекотание нервов, любопытство к способам взлома несгораемых касс, к ловкому проникновенно в чужие квартиры, к умелому скрытию следов преступления.

Не менее велико и значение другого великого завоевания техники – радиофонии. Какое удобство – его информация, какая польза от докладов специалистов разного рода! И как приятно в ее передачах знакомиться с классической музыкой, возобновлять в памяти шедевры старых любимых авторов.

Не очень давно, раньше, было это так сложно, иногда так недоступно. Торжественные симфонии Бетховена и величавые оперы Вагнера звучали только для счастливцев больших городов, посещавших специальные концертные и театральные залы.

Сладостные кантилены Штрауса, Оффенбаха, Планкета в ансамбле голосов и оркестра были доступны немногим. А теперь – героическую или пасторальную симфонию можно услышать и в столовой, и в спальне, и в табачной лавке и даже в собственном автомобиле во время поездки. Штраусовские «весенние голоса» раздаются в больницах, на заводах, на фабриках. Фауст, Мефистофель, Манон, Каварадосси, Вертер, Зигфрид поют не только на городских сценах, но всюду: в уединенной вилле среди леса или среди полей, на море, на горных высотах, в убежищах для стариков и старух. Сколько великих музыкальных творений вышло из забвения, предстало пред слухом современных любителей…

И все же, наряду с этим – бедствие. Тягчайшее испытание для городских жителей: неумолчный рев аппаратов. Рев с чердаков, из подвалов, со всех этажей от первого до шестого, седьмого. Нескончаемые негритянские танцы. Назойливые песенки. Гнусавые, барабанные звуки разгулявшегося джаза, бьющие по голове, сверлящие мозг.

Куда бежать от соседа, открывшего окно, поставившего свой приемник на всю глотку громкоговорителя? Как спастись беззащитному невольному слушателю? Скрыться в городской сад? Но и возле сада – с четырех сторон окна. И опять то же: с одной стороны – танцы. С другой – болтовня спикера. С третьей шансонетки. С четвертой – жуткая соната Равеля.

Не сквер для отдыха, – один из кругов дантова ада.

После всех этих пыток как иногда не умилиться, найдя повод вспомнить молчаливо-мудрые прошедшие времена?

Как-то раз, бежав от соседа, наслаждавшегося грохотом тамтама, дошедшего до нас с берегов Конго, достиг я окраины города. Шел по спокойной улице, где тишина редко нарушается скрежетанием, визгом, свистом, кряканьем, хрюканьем, хрипом машин. И, вдруг… Из открытого окна одной виллы послышалось…

Что это? Какая радость! Чьи-то руки, по всей вероятности, детские, в нерешительности разбирают на пианино турецкий марш Моцарта. Темп – застенчивый, медленный. Мелодия спотыкается на ошибочных нотах, возвращается вспять, снова пробирается вперед среди груды препятствий. Кто эти странные ненормальные состоятельные люди, имеющие прекрасного Филлипса на всех волнах, но обучающее музыке своего ребенка, без намерения сделать из него Рахманинова, Орлова257, Рубинштейна, Боровского258?

Да, это – настоящее пианино. И звуки – живые. Родившиеся не за тысячи верст от этого дома, а тут же, рядом: без отправительной станции, без антенны, без приемника, микрофона, трансформатора, конденсатора, потенциометра, проволочных обмоток, эфирных волн.

И снова вспомнился мне из детских лет – старый рояль. И коврик под ним. И над головой – гудение басов, переливы верхних нот-колокольчиков в рапсодии Листа. И попутно встал в памяти первый электрический фонарь. Первые граммофонные голоса в загадочном ящике. И незадолго до постройки ветки железной дороги в наш город, пленительные поездки на лошадях, в экипаже. Неторопливо стучали колеса, медленно изменялся пейзаж окружающих гор и холмов; завидев любопытный цветочек, или странный камешек возле шоссе, можно было соскакивать на дорогу, срывать цветы, собирать камни, сосновые шишки, в легком беге догонять экипаж.

А теперь – несешься в экспрессе, смотришь в окно… Промчался откос крутой горы и что-то цветное мелькнуло. Что это; цветок, камень, осколок бутылки? Или мчишься по воздуху в долгом полете. Что это внизу? Ручей или тропинка? Река или шоссе? Какой лес – еловый, сосновый, лиственный? И что за пятна и точки далеко в воздушном провале: дома, стога, обломки скал, животные, столбы, люди?

Чем дальше, чем ближе к настоящему времени, тем все быстрей, все менее ясно, менее разборчиво на нашем пути. И до каких это пределов и сроков?