Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 54)
– Просил подождать.
Только через два часа из кабинета премьера вышел какой-то субъект во френче и пригласил представителя «Нового времени» следовать за ним. Керенский сидел за императорским письменным столом и с глубокомысленным видом читал какую-то бумагу, долго от нее не отрываясь.
– Александр Федорович, – произнес, наконец, Ксюнин.
Тот поднял голову и недовольно взглянул на просителя.
Вам кого угодно? Министра-председателя? – строго спросил он.
– Да…
– Это я. В чем дело?
Ксюнин стал излагать причину своего визита и попутно, разумеется, привел различные идеологические соображения о демократических принципах. Керенский, сделав каменное лицо, слушал, и когда его собеседник закончил свою горячую речь, встал, подошел к нему, принял величавую позу и бесстрастным голосом отчеканил:
– Я разрешу издание вашей газеты только в том случае, если вы завтра же напечатаете сожаление о принятой вами позиции и выразите порицание Корнилову за его бунтовщическое выступление.
– Позвольте… Но ведь это же наше свободное мнение…
– В таком случае я сделать ничего не могу. До свиданья.
По возвращении Ксюнина в редакцию мы долго совещались, как быть. И наконец решили со следующего дня выпускать свою газету под новым названием: «Утро».
Таким образом, «Новое время» по воле всероссийского оппортуниста перестало существовать.
Большевицкий переворот
Чтобы быть хорошим провокатором, нужно иметь особый талант. И этим талантом безусловно обладал А. Ф. Керенский. Даже злейшие враги не могут не воздать должное подобной его способности.
Ведя переговоры с ген. Корниловым, Керенский предал его, вооружив против наступавших на Петербург войск революционные банды солдат и рабочих. Послав в Ставку Львова для выяснения положения, Керенский выслушал заключения князя и арестовал его. Узнав о намерениях Крымова172 навести в столице порядок, Керенский вызвал генерала в Петербург под честное слово и довел его тут же до самоубийства.
Потеряв всякое самообладание от желания сохранить власть, оставшись без приличных сотрудников, окруженный германскими агентами и фанатиками большевизма, Керенский беспомощно барахтался среди моря бушующей черни, вопил на митингах, размахивал руками на заседаниях Совета и в предсмертных конвульсиях своей популярности быстро и верно опускался на дно.
А страна тем временем впадала в анархию. Всюду вспыхивали продовольственные беспорядки. Помещичьи усадьбы пылали. В армии начался полный развал. Не желая получать никаких контрибуций и аннексий от немцев, солдаты стремительно наступали на собственный тыл, надеясь на родине аннексировать чужие земли и наложить контрибуцию на капиталистов.
И прекраснодушная благородная чуткая интеллигенция, так искренно гордившаяся своей февральской бескровной революцией, куда-то исчезла, скрылась за тюлевые занавески квартир, чтобы не расшатывать нервы при виде насилий и крови. Даже глава либеральных интеллигентов Милюков, говоривший что-то неясное о необходимости примириться с Корниловым, в конце концов смолк, удалившись в свой кабинет и начав собирать добавочные материалы для истории русской культуры и для повести временных лет о том, как русская земля развалилась.
Наступил октябрь. Большевики с каждым днем укрепляли свои позиции. Организовался «Военно-революционный комитет» во главе с Троцким. Создалась «Красная гвардия». Вернувшийся из Финляндии Ленин появлялся сначала на собраниях, загримированным под милого старичка с темными очками на носу, но затем сбросил и парик, и очки, видя, что на действительность можно безбоязненно смотреть без всяких очков.
Цитаделью большевиков стал Смольный институт. Здание превратили в крепость, повсюду расставили пулеметы, у входа установили орудия. А вражеским опорным пунктом, где разместилось Временное правительство, сделался Зимний дворец. Его тоже нужно было охранять кем-то. Но так как в свое время помощь генералов Корнилова и Крымова Временному правительству показалась опасной, то теперь для охраны были приглашены все оставшиеся верными петербургские воинские части: юнкера и ударный женский батальон.
Под прикрытием этих-то сил, особенно рассчитывая на женщин, шестнадцать министров во главе с Керенским и выжидали развития событий.
Между тем обывательская жизнь в Петербурге шла своим чередом, несмотря на лишения, затруднения и всеобщую бестолковщину. Хотя все видели, как крепнет положение большевиков, однако мало кто чувствовал, что трагическая развязка близка. К лидерам большевизма относились с такой же иронией и с таким же презрением, как и к министрам Временного правительства. Помню, как-то в нашем «Утре», заменившем «Новое время», я поместил шутливый фельетон о будущей большевицкой власти в России, с премьер-министром Лениным и с военным министром Троцким-Бронштейном. Фельетон читателям как будто понравился. Однако, один из них при встрече со мною заметил:
– Написано забавно. Но, все-таки, это слишком большой шарж.
Нелепостей в нашем быту тогда проявлялось немало. В подкрепление малолетним милиционерам, все мужчины, квартиранты больших домов, обязаны были поочередно дежурить по ночам возле ворот.
Для этих дежурств выдавали ружья, внутрь которых никто не заглядывал – заряжены, или нет. Между прочим, на одном из подобных дежурств я познакомился со своим соседом-инженером, жившем на одной площадке с нашей квартирой. Три года мы прожили рядом и никогда не видели друг друга.
– Простите за вопрос… – как-то спросил он меня, боязливо опираясь на свое ружье. – Какая у вас специальность?
– Я сотрудничаю в «Новом времени».
– Ах, вот что. Понимаю. А то, знаете, однажды ваша кухарка пришла по какому-то делу к нашей, а на кухне в это время находилась моя жена. Жена, между прочим, спросила ее: «Скажите, чем занимается ваш барин?» А та отвечает: «Ничем. Сидит только и пишет».
Помимо дежурств, расстройства транспорта и продовольственных затруднений, порядочно хлопот доставляли нашей интеллигенции забастовки распропагандированной домашней прислуги. Очень часто прислуга скандалила, вела себя вызывающе, требуя восьмичасового рабочая дня, что для старого русского быта казалось потрясающим требованием. На долю нашей семьи выпал особый почет: наша кухарка Даша, та самая, которая считала, что я ничего не делаю, а только пишу, была избрана председательницей объединения прислуги Петербургской Стороны. Подобным избранием мы с женой были очень напуганы, но страх, к счастью, оказался напрасным. Даша явилась к нам торжествующая, гордая, и благосклонно заявила, обращаясь уже не со словами «барин» и «барыня», а по имени-отечеству:
– Имейте в виду, что я женщина справедливая и помню добро. Так как вы оба обращались со мной и с горничной вежливо и благородно, то мы будем служить вам как прежде. Но зато наш союз покажет другим экплоататорам кузькину мать!
По вечерам, несмотря на стрельбу и грабежи, многие продолжали ходить или ездить друг к другу в гости обменяться мнениями и узнать новости. Но чтобы не поддаваться панике и выказать презрение к правительству и к большевикам, большей частью говорили не о серьезных вещах, а сообщали новые анекдоты и сценки из жизни в столице.
Рассказывали, например, как в Зимний дворец, где обосновалось правительство, прибыли представители украинской Рады. Один из курьеров, увидев толпу незнакомцев, спросил своего коллегу швейцара: – А это еще кто такие?
– Да кто! Хохлы. Говорят – делегаты Рады.
– Чему ж делегаты рады? Вот дураки!
Или говорили о том, как на улице один пьяный солдат, снимая с бутылки водки сургучную массу, злобно ворчал:
– Проклятые буржуи! Говорят – свобода печати, а водку до сих пор запечатывают!
В общем, все бодрились, старались не падать духом. Не верили, что большевики, даже захватив власть, могут продержаться хотя бы несколько дней. Ждали кого-то, не зная кого; надеялись на что-то, неизвестно на что. Очевидно, должно было произойти чудо. Но чудо, увы, не произошло. 2-я октября, чувствуя, что часы его правительства уже сочтены, Керенский кинулся сначала в Предпарламент, прося помощи против большевиков. Но Предпарламент его не поддержал. Тогда Керенский решил вызвать себе на подмогу казачьи полки. Но казаки, за исключением незначительной части, остались к призыву равнодушными. Вернувшись в Зимний дворец к своим министрам, верховный провокатор успокоил их, что все идет хорошо, что он лично отправится на фронт, приведет оттуда верные ему дивизии, сел в автомобиль и уехал.
С тех пор Петербург этого спасителя России никогда больше не видел. Куда он пропал, не сразу узнали.
A осиротевшие шестнадцать министров, опираясь на юнкеров и на женщин, горделиво ждали исхода событий. Когда с Петропавловской крепости и с «Авроры» раздались первые выстрелы, они благоразумно перешли из передней комнаты Дворца во вторую; когда оцепившие дворец большевицкие банды ворвались внутрь и начали бой с несчастными юнкерами и женщинами, министры перебрались в третью комнату; а когда после короткого сопротивления защитники и защитницы дворца были разоружены, стоявший во главе банды Антонов-Овсеенко173 нашел шестнадцать соратников Керенского уже в последней комнате, где и объявил их арестованными.
Так закончилась краткая эпопея интеллигентской власти, сменившей в России царскую власть. Странно все это вышло и неправдоподобно.