Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 56)
В кабинете подошел к стене, заставленной полками с книгами, кое-где пробежал глазами надписи на корешках, вытащил почему-то «Критику чистого разума» Канта, «Мироздание» Мейера, самоучитель «Русский в Испании», еще кое-что. После этого начал шарить в ящиках письменного стола, вынул пачку документов, снял со стола две-три ручки, столько же карандашей, сургуч, резинку, разрезной нож. Передал все племяннику, чтобы положил в чемоданы; затем бегло прошелся по гостиной, захватил пепельницу, фотографию какой-то дальней родственницы; в столовой забрал из буфетного шкапа несколько серебряных вилок и ложек. А в передней довольно долго выбирал, какую палку взять в дорогу.
Палки и галстухи были моей страстью. Я много покупал их, хотя носил обыкновенно одни и те же, любимые. Чтобы не рисковать, выбрал палку попроще; то же самое проделал в спальне с галстухами.
В общем, несмотря на нервную поспешность, все мною было сделано основательно, вдумчиво. Когда укладка закончилась, я позавтракал с племянником, поделился с ним ликвидационными деньгами, дал прислуге жалованье вперед не за четыре месяца, а за целых пять, чтобы она была совершенно спокойна, и к вечеру спозаранку отправился на Николаевский вокзал.
Что делалось там, не поддается описанию. Давка, грязь, вонь, шелуха семечек, груды тел, лежащих и сидящих на полу. В буфете – солдаты, матросы. Какой-то пьяный рабочий произносил речь о том, что всех уезжающих буржуев необходимо расстреливать, так как они убегут к западным капиталистам и устроят контрреволюцию.
Уехал я, слава Богу, благополучно. Смотрел в окно на мелькавшие огни пригорода, на мутное зарево над покинутой столицей; радовался, что избег опасности, грустил о тех прекрасных годах, когда не было еще жалкого Петрограда, а был блистательный Санкт-Петербург.
И не догадывался я, что сегодня в последний раз вижу все это. В последний раз проезжал по любимому Троицкому мосту, по ставшему таким родным Невскому проспекту.
Сижу сейчас на юге Франции, вспоминаю – и изумляюсь. Конечно, людям свойственно ошибаться. Русским интеллигентам – в особенности. Но, все-таки, это уж слишком: уехать на четыре месяца и не вернуться даже через тридцать шесть лет!
Добровольческая армия
Позорно окончило свое существование Временное правительство, принявшее на себя бремя власти после обанкротившихся бюрократов. Жалкую дряблость проявила либеральная интеллигенция, сулившая Империи радость бытия при осуществлении желанных демократических свобод. Оскал звериных зубов показал при этих свободах народ-богоносец. В жалкое стадо превращалось население великой страны, готовое покорно идти куда угодно под окрики погонщиков из преступного мира.
И было бы стыдно русскому человеку считать себя русским, если бы не героический порыв белых армий, поднявшихся с разных концов родной земли против красных насильников. От призыва белых вождей радостно забились сердца лучших русских людей. Вспыхнула надежда вернуть России свободу, честь и величие.
Не судил Бог нашим героям дать народу свободу, а государству – былое величие. Но русскую честь они восстановили вполне. Кровь испытанных воинов и святой молодежи, отдавшей родине свою едва расцветшую жизнь, смыла пятна позора с русского имени.
Создавались белые кадры не по почину бывшего высшего класса, облагодетельствованного милостями и поддержкой монархов; не банкирами, скопившими русское золото; не купцами, разбогатевшими на русских товарах; не радикальной интеллигенцией, претендовавшей на водительство народом в деле добывания свободы. Отовсюду, из разных сословий, приходили честные русские люди под крылья израненного российского орла, под родное трехцветное знамя. И, вопреки утверждениям клеветников, было это белое воинство бесклассовым, с вождями не блиставшими своими родословными, с рядовым офицерством, с безвестными вдохновенными юношами, не помышлявшими о реставрации отжившего прошлого.
И не вина этого воинства, что не удалось дело освобождения. На фронте нашлись и величие духа, и самоотверженность, и священный огонь. Но в тылах – не находилось выдающихся нужных людей.
Как не было их при падении монархии. Как не было и при падении власти интеллигенции.
Только воинскую доблесть былой Империи обнаруживала Россия до самого конца. Все же высокие гражданские качества выродились.
Русские люди еще сохранили в себе священную способность умирать за отечество. Но способность жить за отечество – исчезла.
Приехал я в Екатеринодар из Батума, где издавал и редактировал в согласии с задачами Добровольческой армии газету «Наш край». Уезжать из Батума мне уже пришло время. Во-первых, оккупанты-англичане притесняли нашу газету за разоблачения их бессовестной спекуляции в Закавказье; с момента на момент можно было ждать закрытия «Нашего края». А, во-вторых, друзья из местных жителей предупреждали, что грузинские социалисты готовят на меня покушение за мои статьи против Тифлисского правительства, враждебного белому движению. После покушения на генерала Баратова174 и убийства генерала Натиева я хорошо ознакомился с подобными приемами кавказской принципиальной полемики. А тут еще один мой близкий родственник внешностью похожий на меня, непрестанно настаивал, чтобы я поскорее уезжал из Батума.
– Это безобразие, что ты до сих пор сидишь здесь, – с негодованием говорил он. – Пока грузины не будут знать, что ты бежал, они по ошибке легко могут подстрелит меня вместо тебя!
В Екатеринодар меня вызвал мой коллега по «Новому времени» Е. А. Егоров, который заведовал в «Осваге» иностранным отделом.
Этот Осваг, то есть – Осведомительное агентство, только что образовавшийся для целей пропаганды и информации, был создан «Особым Совещанием», игравшим роль правительства при Главнокомандующем. За неимением опытных журналистов, кроме редких исключений, Осваг заполнили светскими дамами, кандидатами на судебные должности, столоначальниками, а во главе поставили какую-то загадочную личность – некоего Чахотина175, протеже одного из членов «Особого Совещания».
Так как район Добровольческой армии в первое время был отрезан от внешнего мира, то информация добывалась с огромным трудом; почти никакие газеты, русские и иностранные, не получались; часто приходилось довольствоваться одними слухами. Поэтому у Освага работы было мало, и начальник его Чехотин на досуге занимался благоустройством своего учреждения по последнему слову науки. Будучи глубоким политико-экономом и изучив различные системы экономизации человеческого труда, он решил применить одну из этих систем к вверенным ему служащим. Чтобы сотрудники Освага во время работы не теряли драгоценное время, не ходили взад и вперед по учреждению за справками и не суетились в коридорах и на лестницах, во всех комнатах Чехотин организовал электрическую сигнализацию из отделения в отделение и из всех отделений к самому управляющему. Когда кто-то вызывал кого-то, раздавался звонок, над дверьми зажигалась лампочка, и все служащие выбегали из комнат смотреть, у кого горит и под каким номером.
Под конец сведения о нашей сигнализации дошли до «Особого Совещания». Обычно правые и левые члены «Совещания» по каждому вопросу спорили между собой и учреждали согласительную комиссию для выработки компромисса; однако, в данном случае искать компромисса не пришлось. Чахотина уволили сразу и вместо него управляющим Освага назначили новую замечательную личность: ростовского мукомола H. Е. Парамонова.
Знало ли наше «Правительство», кого сажало в Осваг, затрудняюсь сказать. Но за пределами «Совещания» многим было известно прошлое нового возглавителя пропаганды Добровольческой армии. Помимо обладания паровыми мельницами, Парамонов обладал и большим книгоиздательством, которое в 1905 году выпускало в огромном количестве подпольную и явную революционную литературу. С произведениями Каутского, Розы Люксембург, Троцкого, Чернова и прочих эсдеков и эсеров русская молодежь того времени знакомилась, главным образом, по брошюрам парамоновского издательства. На Дону деятельность Парамонова была схожа с деятельностью знаменитого Морозова в Москве. Морозов давал через Горького деньги социалистам, чтобы те впоследствии отобрали у него или у наследников всю его мануфактуру; Парамонов же давал деньги на революционную печать, чтобы социалисты отобрали у него все его мельницы.
Начал этот почтенный деятель свою работу в Добровольческой армии очень оригинально: перенеся Осваг в Ростов, где для печатной пропаганды было больше технических средств и возможностей, стал расширять учреждение тем, что принялся набирать в него крайне левых сотрудников, которым не по душе были и идеи Добровольческой армии, и сама борьба с большевизмом.
– Чтобы иметь успех среди населения, – объяснял он встревоженному «Особому Совещанию» свой план пропаганды, – нужно привлечь к делу социалистов. Их популярные имена принесут нам огромную пользу. Приглашать же сотрудников из среды кадетов и правых будет ошибкой. За правыми никто не пойдет.
Как не трудно было догадаться заранее, в своем гениальном расчете на социалистов Парамонов ошибся. Ни эсеры, ни меньшевики на его призыв не откликнулись, так как большевики по духу им были ближе, чем национально-настроенная Белая армия. Точно также не откликнулись и журналисты – сотрудники бывших левых газет, от которых в последние десятилетия зависело общественное мнение в России. Им, всю свою многолетнюю деятельность посвятившим разложению национального духа в русских культурных слоях и внедрявшим презрение к патриотизму, освободительное движение при помощи военных казалось предприятием «черносотенным»; и, не желая пятнать свои белоснежные ризы, они брезгливо отшатывались от Добровольческой армии, предпочитая спокойно сидеть в пределах освобожденной ею территории и безнаказанно поносить ее идеологию.