Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 55)
Весь экстракт русского таланта и гения был выдвинут февральской революцией. Все самое лучшее, все самое мощное, все самое выдающееся могла дать из своей среды великая русская интеллигенция, оказавшаяся полновластным хозяином страны после отречения Императора.
И что же? Где гении? Где таланты? Где мудрые земские деятели? Кроме гоголевских и чеховских персонажей – никого…
И так обидно все рухнуло, напоминая до некоторой степени падение царизма. Бюрократическая власть закончила свое существование сумасшедшим Протопоповым. Интеллигентская власть завершилась маниаком Керенским. Однако, значительное различие, все-таки, было: как никак, царский период от смутного времени, несмотря на свои несовершенства, тянулся более трехсот лет. A период интеллигентского правления, от смутного времени февральской революции, несмотря на все свои совершенства, занял промежуток времени гораздо меньше трехсот дней.
Бегство из Петербурга
Тотчас же после переворота типография наша была захвачена большевиками, и «Новое время» вместе с «Вечерним временем» не могли уже выходить даже под новым названием.
Сотрудники по-прежнему собирались в редакции и обсуждали создавшееся положение. Некоторые из молодых делали наивные попытки добиться освобождения типографии и получить разрешение на возобновление издания, – но, разумеется, безуспешно. Пришлось, таким образом, приступить к ликвидации дела. Все имевшиеся в распоряжении издательства наличные суммы были распределены между постоянными сотрудниками и служащими. И только теперь, когда все конторские книги оказались проверенными, выяснилось, как широко и в то же время бесхозяйственно велось «Новое время». Задолженность сотрудников в смысле непокрытых авансов исчислялась в сотнях тысяч рублей; кроме того, некоторым старым корреспондентам в провинции и заграницей жалование автоматически высылалось в продолжение многих лет после их смерти и неизвестно кем получалось.
Во время собраний в редакции некоторые сотрудники, в том числе и я, высказывали мнение о том, что нам всей коллегией следовало бы переехать на юг, в казачьи земли, и там издавать свою газету, пока большевицкая власть в Петербурге не рухнет. Вообще, мысль о бегстве на Дон или на Кубань приходила тогда в голову многим. Да это и имело достаточное логическое основание. Казачество, в силу своей зажиточности и хуторскому хозяйству, считалось консервативным элементом в стране; кроме того, на его землях находилось сравнительно мало фабричного и заводского пролетариата. Недаром Добровольческая армия организовалась именно в казачьих областях, хотя и не без осложнений и тяжких усилий.
Как-то раз, встретив в редакции Меньшикова, я спросил его, не хочет ли он примкнуть к нашей группе и перебраться в Ростов или в Екатеринодар.
– О, нет, – задумчиво ответил он. – Зачем так далеко? Мы поселимся у себя в Валдае. Там у нас дом, полная обстановка, все удобства… Кстати, я как раз хотел предложить вам и вашей жене жить у нас. Комнат достаточно, стеснять не будете, а мы были бы рады.
Сердечно поблагодарив Михаила Осиповича, я отказался от его предложения. В это время жена моя лечилась на Кавказе, и мне до того, как обосноваться в Ростове или Екатеринодаре, нужно было заехать за нею. Отказ от гостеприимства Меньшикова спас меня. Переселившись в свой Валдай, Михаил Осипович поступил там письмоводителем в какое-то учреждение, жил тихо, незаметно, никто его не беспокоил; но произошло убийство Урицкого, по России начали рыскать карательные «тройки» для ликвидации контрреволюции, одна из троек попала в Валдай – и бедный Меньшиков был расстрелян.
Увы! Много интеллигентных людей погибло тогда из-за этих предателей: собственных домов, обстановки, старинных шкапов, комодов, удобных кресел и занавесок, с которыми жаль было расстаться.
После переворота прошло уже около месяца. За это время бежавший из Зимнего дворца Керенский на несколько дней опять появился, но уже не в Петербурге, а во Пскове; с кем-то совещался, кого-то уговаривал и затем исчез окончательно, чтобы впоследствии вынырнуть заграницей в качестве врага Добровольческой армии.
Потерпела неудачу и попытка генерала Краснова пробиться к столице. В общем, никакого улучшения положения в ближайшем будущем ожидать было нельзя. Но я со своим отъездом не торопился, откладывая его со дня на день.
И, вдруг, – читаю в одной из газет список лиц, объявленных врагами народа и разыскиваемых советскими властями. В числе этих врагов оказались нововременцы: наш бывший главный редактор М. А. Суворин, его помощник – М. Н. Мазаев, М. О. Меньшиков и А. Ренников.
Нечего говорить, какое впечатление произвело на меня чтение списка. Но, помимо тревоги, заметка вызвала во мне и немалое удивление. Почему разыскиваемых? Суворин, Мазаев и Меньшиков, действительно, уже уехали. Но я, ведь, до сих пор не покидал столицы.
По-видимому, выручил мой псевдоним. Меня искали как Ренникова, а я был прописан и снимал квартиру под настоящей фамилией. Этим обстоятельством пока большевики еще не наладили свою Чеку, нужно было воспользоваться. И я сразу же начал действовать.
Из Петербурга выехать тогда было трудно. Для покупки железнодорожного билета требовалось разрешение властей. Зная это, отправился я в Главное управление Красного Креста, где по мобилизации состоял на службе в качестве военного чиновника, попросил управляющего контрольным отделом выдать фиктивное удостоверение о том, что я командируюсь в Ростов-на-Дону для ревизии краснокрестных учреждений; и, получив эту бумагу за всеми подписями и печатями, отправился в Смольный.
Не скажу, чтобы было приятно подходить к тому самому зданию, где состоялось постановление о моем аресте. У входа до сих пор, как и перед переворотом стояли орудия. Вокруг – пулеметы. Возле ворот – часовые, матросы, солдаты и немало штатской публики, явившейся сюда приблизительно по тем же делам, как мое.
Бумажка Красного Креста оказала нужное действие. Часовые беспрепятственно пропустили меня; какой-то дегенеративного вида тип в передней – тоже. После долгих блужданий среди просителей и представителей советского административного сброда, я предстал, наконец, перед застекленные очками очи лохматой рыжей девицы, которая ведала пропусками.
Передо мной в очереди стоял какой-то старичок в штатском. Костюм на нем сидел странно – как будто с чужого плеча; галстух повязан неумело – простым узлом, как для упаковки. Старичок усиленно горбился и глуповато-наивным выражением лица старался дать понять, что выживает из ума. На расспросы рыжей девицы отвечал невпопад, приближал к ней свое ухо, жевал губами и иногда, сообразив, что она говорит, радостно кивал головой и заискивающе восклицал:
– Да, да! Я – проездом. Из Финляндии в Харьков. Проездом!
И, чтобы объяснить рыжей особе, что такое проезд, старичок широко водил перед собой рукой слева направо: слева, очевидно, была Финляндия, справа – Харьков.
С его пропуском и с моим все вышло благополучно. Девица просмотрела бумажку Красного Креста, заглянула в лежавший на столе проскрипционный список врагов народа, среди коих наверно находился мой псевдоним, и подписала разрешение на выезд.
Выйдя из ворот Смольного и направившись к Суворовскому проспекту, я нагнал старичка.
– Ну, что? Получили? – остановив меня, спросил он.
– Да, слава Богу.
– Поздравляю. Но какие мерзавцы, а? Как унижаться приходится!
Вид у него был сейчас совершенно другой. Никакой сгорбленности, никакого придурковатого выражения лица. Наоборот – грудь колесом, голова гордо приподнята, движения упругие, решительные, выдающие военную выправку.
– Значит – вы на Дон? – пристально взглянув мне в глаза, спросил он.
– Да, – с многозначительной улыбкой ответил я.
– Прекрасно. Я – тоже. Там можно будет сорганизоваться. Но какие времена? Какое хулиганье! Сволочь! Ну, в добрый час. До свиданья.
Он крепко пожал мне руку и свернул в боковую улицу.
Вернувшись домой, я застал там своего племянника Бобу, кадета Александровского корпуса. Он теперь часто приходил ко мне, так как в корпусе начались «реформы» и нередко происходили перебои в занятиях.
Не посвящая его в известие о предполагаемом моем аресте, я сообщил, что спешно уезжаю сегодня на юг и сейчас начну укладываться.
– Как? Сегодня? – огорчился Боба. – А куда? На Кавказ? К тете?
– Да.
– И когда вы оба вернетесь?
– Месяца через четыре. Когда большевики кончатся.
– А ты думаешь, они скоро кончатся?
Племянник с почтительным вниманием взглянул на меня. Я авторитетно кивнул головой.
– Разумеется. Как же им удержаться у власти, если они ничего не понимают в управлении государством?
– Да, это верно, дядя. Я не сообразил.
Боба и горничная стали мне помогать. Чемоданов я решил взять с собой три. Больше не надо. Во-первых, кроме зимних вещей ничего не понадобится; во-вторых, могут в дороге ограбить, если много везти. А дома все сохранится.
– Барин, а может, все-таки, возьмете это? – нерешительно предложила горничная, протягивая летнее пальто.
– Нет, нет. Только лишняя тяжесть. Отнесите назад.
– A поедете в шубе?
– Тоже нет. На Кавказе будет тепло. Дайте просто зимнее пальто. И не новое, а то – другое, похуже.
– Слушаю.
Уложив два старых костюма, которые не жалко было трепать в путешествии, затем – взяв немного белья, кое-что из вещей жены, я стал обходить комнаты и бегло осматривать, не забыл ли что-нибудь нужное.