Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 53)

– А вот там, – отвечаю, – на том тротуаре.

– Черт возьми… – недовольно ворчит он. – Ничего не поймешь. Шел там, – говорят – здесь. Иду здесь, говорят – там. Как же мне найти приятеля, который живет на противоположной стороне? Что наделала революция!

Наряду с этим – велись оживленные политические беседы. Актеры рассказывали про образование театральных «комитетов», про плохую посещаемость театров из-за уличных беспорядков и ночных грабежей. И тут мы узнавали новости о том, кто из писателей, артистов или художников перебросился из соображений личной выгоды к революционерам.

Особенно удивил нас цинизм Мамонта Дальского166, который, как оказалось, объявил себя анархистом-индивидуалистом, собрал банду солдат и матросов и при их помощи захватил особняк какого-то графа или барона, бежавшего заграницу. В особняке Дальский обнаружил большой запас вин, стал устраивать в столовой пьяные оргии и, в виде политической программы, произносил перед присутствовавшими монологи из «Разбойников» Шиллера.

Монологи анархистам-матросам и солдатам нравились чрезвычайно. Они с упоением слушали слова своего предводителя, бешено аплодировали и восторженно кричали:

– Правильно, товарищ Дальский! Ура!

Портреты Керенского

Революция все углублялась и углублялась. Углублял ее прежде всего Ленин. Углублял затем Совет рабочих и солдатских депутатов. Углубляло, наконец, и само Временное правительство, в котором постепенно стал играть все большую и большую роль А. Ф. Керенский.

В первое время Керенский не был еще так популярен. В начале публика сильно рассчитывала на Гучкова, который в качестве военного министра мог полностью проявить все предполагавшиеся в нем таланты. Ведь, он, как-никак, участвовал добровольцем в бурской войне и, хотя не победил англичан, все же проявил немало храбрости. Такой же самоотверженности, какую он выказал в пользу буров, ожидали от него и в пользу русских людей.

Однако, после первых этапов демократизации армии Гучков быстро вызвал во всех отвращение, a после «Декларации прав солдата», подписанной Керенским, ушел в отставку.

Немало рассчитывало наше интеллигентное общество и на министра иностранных дел П. Н. Милюкова, но подобные надежды тоже не оправдались.

Будучи по природе своей настоящим профессором, Милюков так много ума тратил на рассуждения, что этого ума у него не оставалось на действия. А, помимо того, уже через полтора месяца после вступления в правительство он впал в полную депрессию от жестокой неблагодарности русского народа. Действительно, произошла ужасная вещь. 20-го апреля запасный батальон Финляндского полка подошел к Мариинскому дворцу и почему-то стал дружно кричать вместо прежнего солдатского «здравия желаю»:

– Долой Милюкова! Милюкова – в отставку!

Естественно, что после подобного проявления народной воли Милюков потерял всякий вкус к спасению отечества, постепенно стал отходить от государственных дел, редко появлялся и сидел дома, задавая себе мучительный вопрос о действиях Финляндского полка:

– Что это: глупость или измена?

Таким образом, помимо князя Львова, который от начала до конца оставался таинственной неизвестной фигурой, во Временном правительстве кроме Керенского не было никого, кто бы мог быть видным политическим деятелем. Да Керенский и в самом деле бывал виден повсюду: и на заседаниях правительства, и в Совете рабочих, и на Фарфоровом заводе, и на цирковых митингах, и в столичных казармах. Быстро истосковавшаяся по сильной власти русская общественность с радостью стала взирать на этого адвоката, как на избавителя, быть может, даже как на диктатора. Население жаждало вполне ясного и определенного правителя, который мог бы прекратить беспорядки, стрельбу, манифестации, демонстрации и экспроприации шуб на малоосвещенных улицах. A Керенский казался именно таким. Энергия его была неистощима. Он мог говорить час, два, десять, пятнадцать – и уставал гораздо меньше, чем его слушатели. Он умел в своих речах грозить, увещевать, обещать, призывать. Личность его была многогранна: он мог быть и таким, и иным, а когда был иным, оставался таким. Слушатели из правого лагеря, при виде его руки, заложенной за борть пиджака, чуяли в нем грядущего Наполеона, а в складах решительного лица —18-е брюмера. Люди же из крайне-левой общественности видели в нем, наоборот, Робеспьера, особенно в те минуты, когда, он, бледный, изнеможенный от речей, с мертвенным лицом говорил о необходимости довести революцию до предельной исторической точки, а его беспредельная способность – быть как дома на всяком посту: и министра юстиции, и министра военного и даже верховного главнокомандующего, изумляла всех, поневоле привлекала сердца. Вот, он, желанный. Вот он, долгожданный…

И нужно сказать правду – за все указанные качества одно время Керенский пользовался немалым успехом среди той части интеллигенции, которой не удалось быстро разобраться ни в революции, ни в самом Александре Федоровиче. В некоторых буржуазных домах появились на стенах портреты Керенского, как символа грядущей России. Курсистки-медички и педагогички влюблялись в него, особенно те, которых судьба не одарила привлекательной внешностью. В писчебумажных магазинах наряду с оперными примадоннами и опереточными кумирами можно было за десять копеек купить Керенского во весь рост с наполеоновской рукой, с робеспьеровской головой и с государственным выражением на актерском лице. Даже в великосветских кругах из особого рода снобизма стали благосклонно смотреть на Александра Федоровича, а в салонах слышались утверждения: «Керенский понимает», «Керенский не допустит», «Керенский спасет положение».

Однако умеренная печать, и в том числе «Новое время», быстро разгадала историческое значение этой исключительной личности. Наши нападки на него за извилистую политику и за блуждания между Наполеоном и Робеспьером становились все более частыми. Особенное возмущение вызвало его поведение после июльского восстания большевиков, когда он оказался недовольным поражением ленинцев, стал упрекать за излишнюю энергию ген. Половцева167, а министра юстиции Переверзева168 заставил уйти в отставку. Точно такое же негодование вызвал в нас он, освободив Троцкого от ареста. Явным изменником показал он себя и тогда, когда по сведениям контрразведки была точно установлена связь главарей большевизма с германским генеральным штабом и когда прокурор Петербургской Судебной палаты потребовал привлечения Ленина и его окружения к ответственности за сношения с врагом и за содействие успеху неприятельских армий. Поддержанный тупым Некрасовым169 и капиталистом-революционером Терещенкой170, Керенский заставил прокурора прекратить это дело.

Наконец, суровую отповедь нашей печати получил он, подписав составленный поливановской комиссией закон о демократизации армии, ставший известным под названием «Декларации прав солдата».

Затаив злобу на «Новое Время», но не имея возможности запретить выход нашей газеты при свободе печати, Керенский ждал случая, чтобы свести с нами счеты. И этим случаем оказалось выступление Корнилова.

После переговоров Ставки с Керенским, когда, по словам Корнилова произошла «великая провокация», появился приказ великого русского патриота:

«…Родина наша умирает. Близок час ее кончины. Вынужденный выступить открыто – я, генерал Корнилов, заявляю, что Временное правительство под давлением большевистского большинства Советов действует в полном согласии с планами германского генерального штаба… Тяжелое сознание неминуемой гибели страны повелевает мне в эти грозные минуты призвать всех русских людей к спасению умирающей родины…»

«Новое время» немедленно этот приказ привело полностью. В передовой статье всецело примкнуло к позиции Корнилова, приветствуя его мужественное выступление.

А на следующий день, по распоряжению Керенского, наша газета была закрыта.

Закрыта, несмотря на свободу совести, печати, слова, собраний и прочих прав российского гражданина, освобожденного от гнета царизма. И несмотря на то, что большевицкие листки, требовавшие свержения Временного правительства, свободно продолжали выходить.

Волнение царило в тот день у нас в редакции необычайное. После долгого совещания сотрудников решено было отправить к Керенскому в Зимний дворец одного из наших «революционных» редакторов А. И. Ксюнина171. Ксюнин раньше писал у нас отчеты о заседаниях Государственной Думы, во время сессий ежедневно посещал Таврический дворец, был хорошо знаком с Керенским и не раз объединялся с ним в думском буфете. Согласно нашим предположениям, личная встреча Ксюнина с «министром председателем» могла дать многое и привести к отмене запрещения. Ведь Керенскому будет неловко перед старым знакомым за противоречие между своими демократическими словами о гражданских свободах в Думе и своими диктаторскими действиями в Зимнем дворце!

Явившись во дворец, Ксюнин передал визитную карточку швейцару для вручения лично премьер-министру и стал ждать в приемной. Определенных просителей здесь не было видно. Кто-то приходил, кто-то уходил, появляясь в одних дверях, исчезая в других.

Прошел час.

– Вы передали мою карточку министру? – спросил Ксюнин швейцара.

– Передал.

– И что он сказал?