Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 52)

– Кто они?

– Да наши, евреи! Вот, этот стоит на грузовике и что-то кричит. А тот, у стены, снимает орла! Чего они лезут вперед?

Я посмотрел туда, куда указывал пальцем Винавер, и увидел студента Психоневрологического института, курчавого брюнета, который стоял на переносной лестнице и, орудуя клещами и молотком, старался снять со входа в магазин вывеску. На вывеске красовался золоченный двуглавый орел с надписью: «Поставщик Императорского Двора».

– Обязательно нужно нашим проявлять свой темперамент, – негодующе продолжал Винавер. – Конечно, евреи особенно радостно встретили революцию, потому что она освобождает их от прежнего бесправия… Но к чему выпячиваться? Пусть русскую революцию прежде всего делают сами русские люди!

Эти слова Винавера мне очень понравились. Вот, действительно, мудрый политический деятель, который чутко оценивает создавшуюся обстановку и разумно заботится о репутации своих единоплеменников. Побольше бы таких!

С тех пор я уже не видел Винавера. Но в скором времени узнал, что на юге, в правительстве Крымской Республики, он занял пост министра, или даже премьера.

Итак, уличные беспорядки продолжались. Самочинные выступления тоже. Но и это все было бы не так тревожно и не так грустно, если бы не одно непредвиденное обстоятельство: образование «Совета рабочих и солдатских депутатов».

Откуда этот «Совет»? А главное – без санкции либеральной интеллигенции?

С какой стати?

Углубление революции

«Совет рабочих и солдатских депутатов» был создан в самом начале революции приехавшим из Берлина социал-демократом Стекловым-Нахамкисом162, присяжным поверенным H. Соколовым163 и несколькими прочими милостивыми государями, никогда не бывшими ни рабочими, ни солдатами. Образовав «Совет», эти народные самоизбранники объявили себя «Исполнительным Комитетом» и обратились к рабочей и солдатской массе с предложением присылать в «Совет» своих депутатов. При виде этого неожиданного нового органа законодательной власти, М. В. Родзянко удивился. Неужели «Совет рабочих и солдатских депутатов» хочет заменить собою бывший Государственный Совет, упраздненный живительной революцией? Но, увидев фигуру Нахамкиса, совсем неподходящую к роли председателя Государственного Совета, Родзянко быстро прозрел.

Начала прозревать и остальная интеллигенция.

Например, мы, нововременцы, в первые же дни на своем горьком опыте убедились, что это за тип нового «Государственного Совета». Однажды ночью к нам в типографию явились какие-то господа в сопровождении солдат и от имени Нахамкиса потребовали напечатания их обращения к народу о необходимости углубить революцию передачей всей власти Исполнительному комитету, конфискацией частновладельческих земель и прочее.

Заведующий типографии растерялся. Но на помощь ему пришли сами наборщики. Благодаря разумным и гуманным мерам, давно осуществленным основателем «Нового времени» А. С. Сувориным, наши наборщики получали высокую плату, имели страховую кассу, пользовались отпуском и медицинской помощью за счет издательства, а потому среди них почти не было крайне-левых. Увидев в требовании захватчиков типографии акт насилия, они горячо запротестовали, вступили с ними в спор и, в конце концов, добились того, что текст прокламации был значительно изменен, а самые крайние пункты его вычеркнуты.

И этот факт, и дальнейшие выступления «Совета», и начавшиеся призывы большевицких агитаторов на улицах, и ночная стрельба пьяных солдат, и работа освобожденных уголовных в темных переулках столицы – все это быстро отрезвило нашу редакцию. Меньшиков загрустил, сообразив, что шквалы очень часто не столько освежают воздух, сколько поднимают с поверхности земли пыль, сор и всякую дрянь; передовики стали писать менее восторженно; мне было уже стыдно за мою радость по поводу падения Петропавловской крепости: я понял, что крепость и теперь пригодилась бы. A Василий Васильевич Розанов, одобрявший в первые дни революцию, растерянно ходил по редакции и обращался то к одному, то к другому сотруднику с вопросами: «А кто такой Нахамкис? А почему образовался Совет? А как могут существовать солдатские депутаты, когда армия не имеет право голосовать?».

Не прошло и месяца, как наша газета стала нещадно критиковать не только «Совет», но и Временное правительство за его мягкотелость. Опять пришлось уйти в оппозицию. Но эта оппозиционность была более безнадежной, чем до революции. Сейчас при Временном правительстве находился уже не один Распутин, а сто один, из числа рабочих и солдатских депутатов.

Стоило нам примыкать перед революцией к «Прогрессивному блоку»!

Началось с того, что по предложению Совета князь Львов немедленно развалил столичную и провинциальную администрацию, уволив без разбора всех губернаторов и высших полицейских заменив их адвокатами, земскими статистиками и учителями чистописания. На улицах Петербурга появились мальчики-гимназисты и студенты в роли милиционеров, со страхом поглядывавшие на имевшееся при них оружие и пугливо сворачивавшие в боковую улицу при виде ненормального скопления народа.

Мы, конечно, стали указывать на опасность радикальной ломки административного аппарата. Но голос наш был гласом вопиющего в пустыне. «Нового времени» никто из новых временных бюрократов не читал.

Привели нас в ужас и приказ номер первый и приказ номер второй, а также приказ Гучкова164 о «демократизации армии». Тут уже мы не щадили и Гучкова и анонимных составителей приказа номера первого, каковыми считали Соколова, Нахамкеса и отчасти Керенского, хотя тот и отрекался от этого.

Но какое значение имели тогда статьи «буржуазной» печати?

Появление Ленина и безнаказанные выступления его с призывами к немедленной социальной революции окончательно привели в отчаяние умеренную петербургскую прессу. Приехав из Стокгольма после совещания с немцами, Ленин был торжественно встречен своими единомышленниками на Финляндском вокзале. Играла музыка. Публика кричала ура. Устроившись в захваченном особняке Кшесинской и организовав здесь штаб социал-демократической партии, этот немецкий агент немедленно тут же, с балкона, стал произносить речи против Временного правительства, собирая вокруг особняка толпы народа.

А правительство, находившееся в плену у Совета рабочих депутатов, терпело все это. И князь Львов, в ответ на вопросы политических друзей, уныло отвечал:

– Ничего не поделаешь. У нас свобода собраний и слова!

Точно так же, когда сотрудники «буржуазных» газет обращались к министру Чернову с вопросами, что намерено предпринять правительство для успокоения крестьян, начавших грабить и поджигать помещичьи усадьбы, этот почтенный эсер разъяснял:

– Мы не можем препятствовать справедливому народному гневу, но намерены ввести его в надлежащие рамки.

Однако, как показали дальнейшие события, надлежащие рамки для народного гнева, для пожаров, грабежей и убийств, выработаны не были. Большевицкая пропаганда росла, раздувая священный огонь в деревне и в городах. В огромном количестве стали появляться повсюду всевозможные «Правды»: «Солдатская правда», которую редактировал сам Ленин; центральный орган большевиков «Правда»; кронштадтский «Голос правды»; «Сибирская правда», «Уральская правда», «Приволжская правда», «Киевская правда», «Харьковская правда»… Для нас, журналистов, знавших газетное дело, было понятно, какие огромные деньги нужны, чтобы покрыть Россию подобными изданиями; едва ли эти деньги давали большевикам российский пролетариат и крестьянство, которые сами стремились получить чужое имущество, а не жертвовать собственное. И что все это делалось на средства, полученные от германского генерального штаба, ни у кого из нас не было никакого сомнения. Не было сомнения и у большинства интеллигентных людей. А если кто сомневался, то разве только некоторые члены Временного правительства, в том числе министр внутренних дел.

Легко представить, какое тягостное настроение царило в редакциях «буржуазных» газет. У нас, в «Новом времени», прежние ночные собрания сменились дневными, так как ночью возвращаться домой было не совсем безопасно. Исчезло благодушие прежних бесед. Старого редактора М. А. Суворина и его помощника M. Н. Мазаева, как слишком правых, в самом начале революции молодые сотрудники принудили уйти в отставку, о чем потом пожалели; на место ушедших избрали сразу трех новых редакторов; но ни один из них не пользовался особенным авторитетом, наподобие Временного правительства.

Многие из нас после редакционной работы проводили вечера в «Литературно-Художественном обществе», где из-за продовольственных затруднений лучше можно было пообедать, чем дома; кроме того, здесь было всегда оживленно – каждый член клуба приносил с собой всякие новости политического и бытового характера.

Завсегдатай этих вечерних собраний известный организатор балалаечного оркестра В. В. Андреев,165 несмотря на серьезность происходивших событий, всегда был весел, не терял обычного хорошего настроения и рассказывал про уличные сценки, которые ему приходилось наблюдать. Иногда рассказы его пахли анекдотом, но революция сама походила на скверный трагический анекдот.

– Иду по Каменноостровскому, – говорит Андреев, – a навстречу мне по тротуару – какой-то тип, видимо сильно надравшийся. Останавливает меня и, заикаясь, спрашивает: «Ска-ажите, пожалуйста… Где здесь противоположная сторона?»