Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 142)
Разрушительные газеты восторжествовали. Сеятели разумного доброго, вечного подточили-таки ту веревку, на которой висел Царь-Колокол. Колокол упал. Но тут случилась странная история: пробудившейся народ, вместо спасибо сердечного, дал всем сеятелям по шее и все сеятели, во главе с покойным Павлом Николаевичем [Милюковым], вынеслись за границу и, на Больших парижских бульварах, еле-еле перевели дух. Но, переведя дух, опять начали «указывать», «предупреждать», талдычить об эволюции, советовать Черчиллю и одергивать Трумэна. И тут Дон-Аминадо все время наблюдал, куда мы идем и куда мы заворачиваем.
Но все-таки, какая-то польза из событий получилась. Многие стали подумывать, что старая русская «охранительная» пресса была уж не так глупа, и что старик Суворин умел разбираться в обстановке и кое-что понимал правильно, ибо, что ни говори, а старый строй был лучше нового и, что ни говори, в декабре месяце лучше сидеть на Большой Морской, чем на Итальянском бульваре.
Tempora mutantur et nos mutamur in illis…354
Вот, что говорил Ренникову M. О. Меньшиков, когда Ренников приехал в Петербург для работы в «Новом времени»:
– Имейте в виду, что быть нововременцем – это в русской литературе клеймо. С вашим клеймом вас уже ни в какой толстый журнал или в книгоиздательство, кроме суворинскаго, не пустят. Если вы напишете книгу, ни в одной левой газете о вас никакого отзыва не дадут, даже ругательного. Левый лагерь, от которого зависит в России успех или неуспех писателя, накладывает на нововременца настоящее библейское прещение до седьмого поколения. Всероссийская критика приговаривает нас к гражданской смерти. К такой расправе, например, над Лесковым открыто призывал в печати Писарев, прося критиков не писать о Лескове абсолютно ничего, ни хорошего, ни плохого… А вот Чехов… Если бы вовремя ни ушел от нас, так бы и остался простым Чехонте. Амфитеатров от нас тоже перешел к левым, чтобы выплыть на большую воду… Теперь, когда признание и средства к существованию зависят от международных банкиров и революционной печати, все представители литературы и искусства принуждены искать почвы и поливки в либерально-социалистических кругах…
Меньшиков нарисовал верную картину, но теперь, когда, по библейскому выражению, сроки исполнились, можно и должно спросить: какая же печать была истинной: охранительная или разрушительная? Что же лучше было: охранить старое российское государство или наслаждаться существующим новым, большевистским?
И когда-нибудь очухавшиеся россияне поставят в Петербурге памятник «Новому времени» и там на барельефах, может-быть не забудут и А. М. Ренникова, чья прелестная и талантливая книга «Минувшие дни» сейчас лежит у нас перед глазами.
Юмор Ренникова напоминает юмор английского Джерома К. Джерома.
– А. Ф. Керенский мог говорить 2-3 часа и уставал меньше, чем его слушатели.
Это – Джером. Чистой воды.
Книга, несмотря ни на что, веселая, талантливая, острая и жалеешь, когда подходишь к ее концу.
Буров355, в своем новом романе «Бурелом» сильнее Ренникова в своих сокрушениях. Там, где Ренников только чуть-чуть касается предмета пером, – Буров, с присущим ему исключительным темпераментом, крушит топором. Это вопль о старой России, о старом солдате, о Царе. Проклятия гробокопателям России. Интересно зарисованный портрет Красина, когда он был еще простым буржуазным инженером. Это уж – не письменный стол, а наковальня, – и дай Бог, чтобы удары молота разбудили чью-нибудь задремавшую совесть.
Константин Николаев
Изумительный по внутренней духовной красоте и правде этюд «Разбойник благоразумный»356 («Россия», 23 апреля 1954), написанный накануне Христова Воскресения, знаменует характер творчества А. М. Ренникова, а вместе с этим и непонятный наш русский характер. —
«Есть в православии одна сторона, отличающая нас от других христиан:
Исключительное проникновение в трагически просветленный образ благоразумного разбойника.
Молитвенные слова “помяни меня, Господи” глубоко входят в нашу душу, вызывая смиренное преклонение.
Для нас преступление не только грех, но и несчастье. Недаром наш народ называет каждого преступника “несчастненьким”. В его мистическом мироощущении несчастье преступления не всегда гибель души. В глубинном покаянии может сгореть всякий грех. Такое очищение открывает путь к Отцу даже разбойнику.
И только в русской литературе можно найти величайшие образы приближения человека к Богу после пленения дьяволом».
Откуда это дано нам, русским грешникам из грешных, но всегда взывающим ко Господу?
А дано это оттуда, откуда русское ощущение Праздника Воскресения Христова, и чудесно говорит А. М. Ренников:
«Это, действительно, праздник. Яркий, ликующий и всеобщий, и личный, и для всех, и для каждого, и для праведного, и для греховного, и для сильного духом, и для надломленного. Выпрямляется согбенная под тяжестью жизни душа, счастье заливает сознание. И храм Божий из обители молений превращается в сияющий праздничный зал, где Царь вселенной отечески любезно встречает и раскаявшихся разбойников, и вернувшихся блудных детей, и невинных младенцев – всех ласкает, всех целует, всем говорит то Слово, которое было вначале.
Какая радость и какое счастье быть православным».
Этими словами нашей правды, можно сказать, проникнуто все творчество поистине «маститого», тихого и радостно печального русского юмориста – А. Ренникова.
Когда-то в юности наш добрейший преподаватель истории спросил нас – откуда возникло Русское Государство. И мы в каком-то странном порыве провозгласили: «Неизвестно кто, неизвестно когда, пришел неизвестно куда, и оттуда пошла есть русская Земля». Преподаватель разгладил свою пышную бороду, удивленно на нас посмотрел и задумчиво заметил: «А, пожалуй, ты прав. Только это не все». И поставил пятерку. И чем больше вникаешь в смысл русского исторического бытия, тем больше понимаешь, что вся наша история и все мы – одна сплошная загадка. Но в основе этой загадки лежит задача, которую мы должны осуществить. И задание это дало нам «То Слово, которое было вначале».
И, подумать только, что какие-то скверно пахнущие Ярославские и Бухарины —псевдонимы и анонимы, полагали, что «пролетарское принуждение во всех формах, начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью, является методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи».
Ярославский в своей дикой и наглой глупости воображал, что его грязным лепетом можно затушевать образ Христа, тысячу лет живший и ныне живущий в душе грешного русского народа.
И русский крестьянин – христианин-представитель «коммунистического человечества» после всего воспитания мудрейшими, съевши посевную картошку, разбегается из колхозов, стремясь к «капиталистической свободе».
И тогда наше прошлое последних пятидесяти лет, освещению которого служит любовно и прекрасно изданная, и, мы бы сказали, уютная книга А. М. Ренникова «Минувшие дни», нашло правильное отражение.
«По каким соображениям – из любви ли к нам, или, наоборот, чтобы сделать нам радость, но упомянутые боги Цицерона (Тютчев «Цицерон») почему-то избрали в собеседники именно нас. Таковых роковых минут и такого шумного продолжительного пира далеко не испытывали в своем веку наши отцы и дети. Русско-японская война, первая революция, первая мировая война, вторая революция, белая борьба, эвакуация, блуждание по чужим странам.
Как начали мы пировать с языческими всеблагими в 1904 году, так и пируем до сих пор» (стр. 8).
«Прошлое с настоящим было тогда прочно связано и пространством, и временем, и землей, и людьми, и лицами, и соловьями».
А теперь, для нас эмигрантов, даже воображающих, что нашли «вторую родину – повсюду чужое. Свое – одна только память».
Очень забавно рассказан путь автора к литературной работе и встречи с представителями тогдашней литературы.
Несколько необычную, но не далекую от истины дает автор характеристику Бунину:
«А Бунин уже с молодости проявлял сухость, черствость, и из всех героев своих повестей и рассказов любил только себя.
Если Куприн, в силу своей безалаберной жизни, писал хуже, чем мог дать его талант, то с Буниным было наоборот – благодаря своей усидчивости и тщательной обработке написанного, он казался всегда выше своего таланта.
К слову сказать, с нашими изящными академиками при выборе их произошло грустное недоразумение. Кандидаты-были – Чехов, Горький, Мережковский, Куприн, Бунин. Президент Академии – Великий Князь Константин Константинович – отклонил кандидатуру Горького из-за близости этого просвещенного босяка к революционным кругам. Чехов обиделся за Горького и отказался. Мережковский не попал в число бессмертных, кажется, за то, что интересовался “Черными мессами”, а Куприн своим образом жизни совершенно не походил на академика, особенно по ночам, когда академики должны спать и набираться сил для дальнейшей полезной деятельности» (стр. 96). Некоторые ясные признаки упадочности.
Относительно участия студенчества в революционных партиях автор замечает, что «социалисты-революционеры были еще не так страшны… и программа их была не так мрачна, как программа социал-демократов. Они считали самой лучшей частью населения России не только заводских и фабричных рабочих, но и мужичков, и даже трудовую интеллигенцию, поскольку эта интеллигенция согласна принять их революционные взгляды. Будущая Россия им рисовалась, согласно Лаврову, Михайловскому и Чернову, демократической республикой со всеми свободами и, разумеется, с отменой смертной казни за политические дела. А потому, для возможно скорейшей отмены смертной казни, необходимы террористические акты против губернаторов, градоначальников, околоточных и даже городовых» (стр. 15).