Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 122)

Антропопалеонтологи и археологи, занимающиеся доисторическим человеком, считают, что в своем первичном состоянии предок наш действительно не обладал членораздельной речью. Должно быть это так и было после грехопадения с человеком, опустившимся до звериного состояния на земле. Но что ему служило способом хотя бы самого примитивного умственного общения с себе подобными?

Об этой функции первичного человека никто, разумеется, научно-проверенных сведений дать не может. Но над так называемым «языком животных» естествоиспытатели все же трудились немало. И по аналогии с их выводами можно сделать некоторые предположения о способах общения нашего дикого прародителя.

Много труда, настойчивости и терпения потратили ученые, чтобы постичь тайну звериного языка. Во что бы то ни стало, желая найти у животных признаки речи, американец Гарнер330 издал в конце прошлого века целую книгу о языке обезьян. Один методический немец составил даже «словарь» гусиного языка. Те же исследователи, которые не шли в своих попытках так далеко, пытались найти признаки общения животных в их внешних движениях. Дарвин думал, что муравьи сообщают друг другу мысли посредством усиков; Эспинас331 относительно тех же муравьев говорил, что они для передачи сведений и своих настроений прибегают к способу разнообразных взаимных толчков и прикосновений.

И сколько еще всяких гипотез, догадок, предположений! «Мимическая» теория Вундта, «обонятельная» у Гузо, «звуковая» у Брема. Даже прославленный любитель экзотических зверей Редьярд Киплинг создал свою собственную теорию звукового общения: «Речь зверей, – говорит он, – начинается с такой низкой ноты, что несовершенный слух человека не может уловить ее. Кончается же их скала высоким писком нетопыря Манга, писком недоступным для уха многих людей. С этой высокой ноты начинается речь птиц, летучих мышей и насекомых».

Однако, теория звукового общения животных, несмотря на заманчивую аналогию с человеческой речью, не удовлетворяла многих естествоиспытателей. Ведь и у человека, наряду с языком, есть нечленораздельные выражения аффекта – ужаса, радости, боли, страха. Но все это – просто рефлексы. У животных подобные звуки тоже существуют без всяких целей общения. Любовное пение птиц – вовсе не выражение мысли, не романсы с объяснениями в любви, а только звуковое привлечение внимания к себе, подобно тому, как пышное оперение павлина является в свою очередь «зрительным зовом». Едва ли аист, щелкающий языком во время любовного сезона, хочет что-либо выразить интеллектуально; точно также нельзя заподозрить в этом насекомых, производящих одни и те же звуки в любовном экстазе.

И вот, уже в последнее время, когда гипнотизм и внушение получили полное гражданство в академической науке, некоторые ученые стали прибегать к предположениям, что общение животных в передаче своих примитивных сведений и желаний может происходить непосредственно психически, без внешних звуковых или двигательных признаков. Энтомологи Кирби332 и Спенс333, например, пришли к заключению, что общежительные перепончатокрылые насекомые имеют какую-то внутреннюю возможность сообщать друг другу сведения о разных обстоятельствах жизни. Современный исследователь жизни пчел Франсон приходит точно к такому же заключению. Итальянский же профессор Боццано334 подробно рассматривает этот вопрос в своей книге «Метапсихические явления у животных».

А о том, что животные способны подвергаться психическим влияниям не только между собой, но и со стороны, было известно уже давно.

Всем знакома роль человеческой психики при укрощении животных или при «очаровании» некоторых из них. Производя гипнотические опыты над некоторыми животными, Прейер335 вызывал у них определенную форму каталепсии; Данилевский336 приводил в гипнотическое состояние крокодилов.

Шарль Рише337 уже давно утверждал, что «мысль проектируется вне мозга», что «между многими влияниями на нас окружающей среды мы должны поместить незаметное влияние мысли других людей на наши собственные». И в настоящее время психофизиолог доктор Каррель уже не боится за свою научную репутацию, когда говорит, что «существование телепатии есть непосредственное данное наблюдения» и что «мысль безусловно может передаваться от одного индивидуума к другому на расстояние». Эту способность людей к телепатическим передачам Каррель даже считает «рудиментарной формой общения», другими словами предполагает, что первичный человек обладал этой функцией в гораздо большей степени, чем нынешний. И к такому же выводу приходит и современный исследователь телепатии Варколье338: изучая психические взаимодействия у людей различных возрастов, Варколье устанавливает, что дети, еще «неиспорченные» словесным общением, во много раз более чутки к телепатическим влияниям, чем взрослые люди. А так как в детях в наибольшей степени проявляется первичная человеческая психика, то телепатическую способность можно считать у человека рудиментарной и считать ее несомненно принадлежавшей нашим далеким диким «неговорящим» предкам.

31. Homo sapiens

Итак, обладая интеллектом в форме экранного мышления и способностью к непосредственной передаче мысленных образов, первичный человек постепенно развивал эти качества, чтобы компенсировать ими отсутствие специальных органов самозащиты.

Экранное мышление давало ему возможность принимать те или иные полезные решения к действию соответственно с окружающей обстановкой; способность к передаче мыслей на расстояние помогала ориентироваться в этой обстановке при помощи общения с себе подобными. Отправляясь на добычу пищи или на исследование новых полезных мест, человек мог без возвращения назад подавать мысленные сигналы оставшимся, мог призывать их на подмогу в случаях грозившей опасности. Таким же образом, при помощи психических передач, первичные люди «сговаривались» между собой о перемене стоянок, об отыскании новых прикрытий от нападения врагов, от неблагоприятных условий природы. Эти же свойства давали им возможность делиться с молодым поколением своим примитивным опытом жизни, предостерегать от ложных шагов.

Однако, достаточно ли было подобных качеств, чтобы род человеческий в его первичной дикой форме сохранился на земле и не вымер среди более сильных физически конкурентов на жизнь? Ведь и остальные живые тоже, как человек, обладали и интеллектом, и способностью мысленных передач, хотя и не в такой степени.

Загадочный факт перехода первичного человека к начаткам культуры как будто показывает, что этот скачок в новую эру был для нашего дикого предка необходимой гарантией для сохранения рода. Разумеется, «академическая» наука, отметающая всякий провиденциализм в своих объяснениях жизненных явлений и не признающая никакого вмешательства потусторонних сил в жизнь мироздания, может объяснить момент этого великого перелома только простым случаем. Со времен Дарвина всей земной, да и небесной, эволюцией руководит именно его величество слепой случай, подверженный законам механики и математической теории вероятностей. И заменить этот слепой случай какой-либо верховной Мыслью или Волей никакой серьезный ученый не в праве, хотя и признает даже у самого себя и существование разума, и существование воли.

Таким образом провиденциализм, иначе говоря – участие Провидения в исторических процессах, выходит за пределы науки и позволителен только в религиозно-философском аспекте. В таком духе трактовал всемирную историю Боссюэ339, в таком приблизительно смысле понимал течение ее Гегель, у которого универсальный абсолютный разум должен был пройти стадии от созерцания до высшей ступени самосознания.

Применяя к вопросу о переходе первичного человека к зачаткам культурной жизни наш христианский провиденциализм, мы должны прийти к заключению, что, оставаясь в своем животном до-культурном состоянии падший человек без сомнения погиб бы и физически, и духовно. Только обезопасив свое физическое существование, развив интеллект и пробудив в себе угасшие представления об утерянной истине, красоте и добре, он мог дойти до идеи искупления от изначального греха и восстановить хотя бы отчасти в новой форме до-греховную свою духовную высоту и близость к Богу.

Утерянный рай уже не мог быть возвращен человеку без перехода через временное очищающее небытие. Но приобретение того состояния, при котором восстанавливался путь к конечному спасению, оказалось возможным.

Поднимались люди из первобытных низин к высотам цивилизованной жизни; разрушали своими руками то, что было создано в искании блага и счастья; возводили строения новых цивилизаций…

И во всех этих попытках, в ломке и в изменениях социальных условий, в развитии науки и техники – никогда ни один человек не достигал высоты того безвестного гения, который в далекие доисторические времена ослепил современников величием своего изобретения. Никто из других людей не в состоянии своей личностью так глубоко разделить историю человеческого рода на две эпохи: до него и после него. Только он, этот гений, величайший из всех, восприял эту честь.

В минуту ли борьбы с врагом из животного мира, во время ли устройства примитивного жилища, взял он в руку случайно сломанную массивную древесную ветвь; почувствовал, какую помощь организму оказал этот предмет; и осенила его сознание необычная до тех пор мысль: пользоваться этим предметом для подобных надобностей в будущем.