Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 124)

Изобретенная первобытным человеком одежда – тоже один из видов органических проекций – проекция кожного покрова. А что касается жилищного инстинкта, существующего и у многих животных, то и этот инстинкт претерпел у культурного человека существенное изменение, сделавшись добавочной проекцией кожи. И пещеры, и вырытые руками докультурного человека углубления в почве, и сваленные в виде шалашей ветви деревьев – все это принципиально не изменяло функций человеческого организма, как и у прочих животных.

Но с появлением орудий по отношению к жилищу произошел решительный сдвиг. Теряя по какой-либо случайности свое обиталище вместе с находящимся в этом обиталище орудийным инвентарем, культурный человек уже не может восстановить утерянное жилище только своими руками и становится существом как бы «регрессивного» типа.

Вообще, без всех накопленных проекций своего тела – без искусственного инвентаря, без жилища, одежды и орудий самозащиты культурный человек чувствует уже лишение, на подобие повреждения своего организма. Все проекции – орудия как бы органически уже включены в его физическое «я», и без них он становится своего рода инвалидом.

Что же должно произойти с человеческим сознанием, включающим в систему своего психофизического «я» какое-либо внешнее орудие? Это орудие, конечно, не его орган; это и не действительное продолжение его органа. Камень или палка, взятые в руку, или надетая на тело одежда, не изменяют физической структуры тела. Но функционально организм, все-таки, претерпевает изменение во время этого акта. Рука с дубиной или без дубины вызывает в обоих случаях не одинаковую иннервацию. И таким образом, без сопутствующего телесного изменения психофизический центр человека при употреблении культурных проекций как бы «сдвигается».

Каждое живое существо определенно ощущает всего себя, свое положение в природе и связь с окружающим, как бы это ощущение ни было примитивно. Но совершенно не то получается с культурным человеком, у которого центр сдвинут в силу функций, не имеющих параллельных органических приспособлений. И верховный возглавитель этого «я» – сознание тоже обладает уже сферой не действительного органического «я», а искусственно-расширенного. Это есть уже сознание не просто человека, a «человека-вещи».

А отсюда, из нарушенного психофизического равновесия, должны возникнуть и новые психические проявления, чтобы приспособить человека к новым условиям.

Прежде всего появляется обостренное и расширенное ощущение «собственности». Среди прочих животных, к которым примыкал докультурный человек, чувство собственности встречается только на предметы питания, на жилище, иногда на пространство, в пределах коего животное живет или охотится. Но чувство собственности на орудия создает уже совершенно новый вид реакций и непрерывно растет по мере роста культуры. Нормальное чувство собственности у животных всегда имеет предел в силу определенных потребностей организма; у культурного же человека подобного предела быть не может, так как все проекции тела – орудия ему потенциально необходимы, сколько бы их ни было. Жадность к новым приобретениям у культурного человека растет без отношения к действительным потребностям; и эти потребности корректирует уже не сам организм, а совершенно новый фактор – чисто психологического порядка: страх за возможность утери новых искусственных органов.

Таково первое следствие перехода человека на начальную ступень материальной культуры. Вторым же следствием явилось у него – приобретение членораздельной речи, замена прежнего непосредственного мысленного общения с себе подобными новым способом: сигнализацией словом.

33. Членораздельная речь

Как учит современная физиологическая психология, наше сознание не есть монополизированная функция головного мозга. «Хотя головной мозг, – говорит доктор Карель, – нечто главное для сознания, но он для этого сознания не единственный орган. Сознание зависит не только от нервной материи. Мозг состоит из среды, в которую погружены клетки, состав которой регулируется кровью. А серум крови зависит от секреции желез, которые распространены во всем теле. В общем, все органы “присутствуют” в мозговой коре при посредстве лимфы и крови».

Что же касается области телепатических передач, то исследователи их тоже склоняются к мысли, что телепатическое воздействие и восприятие зависят не только от деятельности головного мозга. Варколье, например, указывает, что «нельзя говорить о центре телепатических передач, так как все серое вещество мозга, все его нейроны представляют собой центры телепатического воздействия и восприятия; подсознательное распространяется и на спинной мозг, и на ганглии сердца и на симпатическую систему».

Таким образом, если при телепатическом общении человека в сознании представлен весь организм, то как же могло случиться, что для общения людей телепатическая функция оказалась недостаточной? На всем протяжении жизни до-культурного человечества, до изобретения орудий, такого случая произойти не могло. Но совсем другое положение возникло, когда человек сделал мертвую внешнюю вещь мнимым продолжением, расширением своего организма. Функционально эта вещь включалась в тело, а органически нет. Следовательно, эта мертвая вещь в случаях телепатического общения участвовать в общем комплексе сознания не могла. Она, так сказать не посылала в верховный орган своего «представителя». И тут уже появился новый фактор, при котором в телепатической способности должны были появиться своего рода перебои.

Ясно, что все это не могло не отразиться на дальнейшем общении первобытных людей. И, вот, появилось первое условное слово, первый внешний сигнал, который для психической жизни стал таким же первым орудием, каким для тела была прочная палка или камень. Человек заговорил. Отклонение психофизического центра дало мозгу новую задачу: ведение членораздельной речью, которая впоследствии локализировалась в мозгу в «центре Брока».

Разумеется, изобретение «слова» произвело в духовной жизни первичного человека такой же колоссальный перелом, как изобретение материального орудия – в области физического существования. Слово окончательно отгородило-человеческий род от всего остального животного мира, возвысило людей в их собственном мнении над другими живыми существами. Наличие членораздельной речи изумляло уже первобытные народы, среди которых составлялись легенды о божественном происхождении языка; человеческое слово стало символом мудрости, богоподобия, высшей духовности. Иногда ему начали придавать даже самостоятельную сущность, независимое от человека бытие. Между тем, по существу своему, возникшее как искусственный орган психики в виде условных сигналов, человеческое слово ни в коем случае не может быть отожествляемо или даже сравниваемо с религиозным пониманием Логоса, к которому гораздо ближе образы телепатических первичных передач.

Существующие в науке теории происхождения языка, несмотря на свое разнообразие, к сожалению, касаются обычно не причин происхождения речи, а только связи с другими явлениями в развитии человека. Вундт, например, говорит, что «язык по своему происхождению в сущности не отличается от мимического движения». Тейлор указывает, что «звуки начальной речи – междометного и подражательного характера; подобно пантомимам, смысл их может быть понятен сам по себе». По его мнению, при образовании языка «люди подражали своим собственным звуковым проявлениям душевных движений, крикам животных, вою, топоту, скрипу, треску, чему многие слова обязаны своим происхождением». Но Вундт возражал на это, указывая, что «звукоподражание представляет не генезис языка, но лишь побочный результат ассоциации между объективным процессом и звуковым обозначением».

Немало теорий высказано было и относительно того, коллективно ли создавалось человеческое слово, или индивидуально. Герман Пауль342 утверждает, что «язык в последнем основании своем является творением индивидуума»; Дельбрюк343 тоже в этом вопросе «индивидуалист»: «Нововведение в языке производится отдельным индивидуумом» – говорит он. Наоборот, Вундт – «коллективист» и считает, что «само общество создает язык», так как для возникновения его существуют общие психологические условия.

Однако, наиболее правдоподобной теорией, относящейся именно к происхождению речи, можно считать теорию Макса Мюллера, предполагающего, что первые слова, произнесенные человеком, появились при общей работе с первобытными орудиями. Это – совокупный поощрительный «условный звук, междометие, clamor concomitans».

И, по всей вероятности, это было именно так: первые слова относились или к совместной работе с орудиями, или к обозначению самих вещей, или к обладанию ими. Конечно, звуковой словесный метод общения вначале был только подсобным к телепатическому. Переход к связной речи, без сомнения, тянулся чрезвычайно долго; новые слова создавались, быть может, так же редко, как и новые формы орудий.

Называя два каких-нибудь конкретных предмета, человек сначала не соединял их в словесную форму суждения, как субъект и предикат, а указывал их взаимоотношение непосредственно, без звуков, мимически, или телепатически. Однако, по мере того, как искусственными стали не только многие предметы, но и действия самого человека, соответственно стали появляться и слова, обозначающая указанные действия. В связи же с этим вся психика человека постепенно стала претерпевать изменения.