Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 121)
Таковым, в общем, было положение первичного человека в окружающем его органическом мире. Нельзя сказать, что положение это делало его пасынком земной природы. Но нельзя также говорить, что он проявлял тогда качества будущего повелителя всего живого на земле, на воде и в воздухе. Казалось бы, судя по внешним признакам, никакой особенной карьеры на земле человеку сделать не удалось бы. Естественно, первенство должно было выпасть на долю животного или самого сильного, природно-вооруженного, или самому организованному в смысле общественном, или самому богатому полезными для жизни инстинктами.
Но подобное срединное положение человека оказалось, в конце концов, для него выигрышем. Бессознательно поставив ставку на интеллект, он мог развивать его свободнее, чем многие другие существа. Если бы, проявив в себе эволюционный порыв, человек вооружился рогами, или электрическим приспособлением ската, или клыками кабана, или кооперацией муравьев и термитов, – его умственная деятельность, как у большинства животных, постепенно перешла бы в свою омертвелую форму – инстинкт.
Ведь ограниченность буйвола именно в главном ее достижении – в рогах. А жалкая дикость вепря – в клыках. Буйволу, полагающемуся на свою телесную мощь, никогда до скончания веков не выйти из круга буйволиных возможностей. Серна всегда будет эволюционировать только в сторону легкости бега. И муравьи, добившиеся искусства сложных работ и разделения функций, никогда не выйдут из однообразия механизированых навыков.
Все эти специфически приспособившиеся живые существа уже не имеют никакой будущности в смысле развития интеллекта. Их можно сравнить только с узкими специалистами нашего цивилизованного общества, которые в своих профессиях тоже вырабатывают автоматизм действий, составляющих основу в образовании инстинкта. Всякий специалист, механизируя свои функции, понижает у себя живость и остроту интеллекта. И если так происходит с муравьями, пчелами и термитами, то так несомненно происходит и с фабричными рабочими, с бухгалтерами и даже с профессорами высшей математики.
30. Первичное мышление
Разумеется, не один только первичный человек обладал сознательностью действий и интеллектом. В большей или меньшей степени эти качества проявляли и окружавшие его представители животного царства. Едва ли в нынешнее время кто-либо согласится с мнением Декарта, будто животные «только автоматы, хотя и несравненно совершеннее всякой машины, сделанной человеком». Наличие ума у животных признавали уже и Бюффон327, и Реомюр328, и Аркуссия329. А в последнее время Вундт даже утверждал, что у многих живых существ «сознание проявляется раньше, чем у человека» при появлении на свет.
Конечно, у разных животных интеллект обнаруживается не в одинаковой степени. Существа, живущие в воде обычно слабо развиты интеллектуально; киты, дельфины, тюлени не могут похвастаться особым умом. Среди жвачных выше всех по интеллекту считаются коза и верблюд; из грызунов наиболее интеллектуален бобр. Что же касается слона, то, по мнению Вундта, его с большим правом, чем обезьяну, можно считать наиболее приближающимся по уму к человеку.
Но все эти различия в обладании интеллектом вовсе не значат, что одни животные глупее или умнее других. Благодаря интеллекту они могут быть только более или менее приспособленными к внешним условиям.
В сущности, что такое интеллект в биологическом его значении? Это – сознательная способность к ориентировке, нечто в роде универсально-защитного органа, могущего дать в любую минуту и при всех обстоятельствах преимущество в борьбе за жизнь. По определению Бергсона, интеллект представляет для духа то же, что ухо или глаз для тела. Он заменяет животному и зоркость зрения, и чуткость слуха и дает организму гораздо большие преимущества в самозащите, чем застывшие в своих функциях рога быка или клыки кабана.
Однако, мы впадем в большую ошибку, если со свойственной нам культурной логикой припишем первичному человеку те качества интеллекта, которые выработались у него впоследствии под влиянием речи. Первичный человек был еще homo alalus, человек «неговорящий». У него не было дискурсивного мышления, не было силлогистических посылок и заключений. Мышление его не связывалось искусственными звеньями слов и понятий. Как и у прочих животных, только в более значительной степени, оно происходило не «линейным» путем, а экранным; не цепью нанизанных друг за другом суждений, a целостной картиной всех данных в совокупности элементов восприятия. В этой целостно-данной картине интеллект разбирался как бы общим «взвешиванием» обстоятельств полезных и вредных.
Если, отправляясь на поиски чего-либо съедобного, первичный человек попадал в опасное положение, натыкался на враждебного зверя или на препятствие к продолжению пути, он в создавшейся вокруг него обстановке одновременно учитывал все благоприятные и неблагоприятные стороны возможного решения и делал вывод для соответственного действия. По внешней форме действие это было подобно рефлексу; на самом же деле тут имел место не рефлекс, а примитивный мыслительный акт со свободой выбора для поведения. Это был своего рода рефлекс интеллекта.
Понятно, наше нынешнее «словесное» мышление, создавшееся благодаря изобретению речи, увело человека к исключительным высотам и уточнениям мысли, которые значительно преобразовали наш дух. Разъяснять первичному человеку «Критику чистого разума» Канта было бы таким же бесполезным занятием, как читать волку современные газеты, хотя бы бульварные. Но если в области логических построений мы ушли бесконечно далеко от нашего бессловесного предка, то формы первичного экранного мышления у нас все же остались и играют до сих пор немалую роль в обыденной жизни. Часто многие наши высказывания не имеют под собой никакого основания с точки зрения логики и, тем не менее, оказываются правильными; построены они обычно по типу экранного мышления простым «взвешиванием» комплекса представлений. То же самое экранное мышление руководит нами в случаях опасности и неожиданных затруднений, когда нужно действовать без промедления.
И вообще, хотя цивилизованный человек и старается облечь в словесно-логическую форму мотивы своих поступков, его объяснения очень часто не соответствуют действительному ходу мышления перед совершением поступка. Культурный человек обычно подгоняет логику под совершившийся факт, иногда умышленно подтасовывая аргументы, иногда искренно считая, что опирался на логику. И как ни горда современная цивилизация достижениями своей теоретической мысли, она все же не может отрицать того, что строго логические построения можно найти у нее только в области техники, отвлеченной науки и философии; что же касается вопросов практической жизни, – здесь логика играет роль простого наряда; как культурная одежда она надевается на принятое решение, чтобы стыдливо прикрыть наготу первичного интеллекта. И здравый смысл нередко подсказывает людям, что экранное мышление гораздо жизненнее и вернее логического. Недаром, когда нерешительный человек не знает, как поступить в ответственный момент его жизни, он идет просить совета не у преподавателя математики, не у инженера и не у статистика, а у какого-нибудь старца, умудренного жизненным опытом, отличающегося созерцательным отношением к миру. Если бы кто-либо захотел сообразовывать свои действия полностью с требованиями логики, жизнь его остановилась бы во всех ее проявлениях; каждый поступок нуждался бы в создании особого трактата с рассмотрением данных «за» и всех данных «против». И если бы такой благоразумный человек захотел выйти на прогулку утром, он, после детального обсуждения всех возникших отсюда вопросов, вышел бы гулять только к вечеру. Недаром излишне-логических людей, пристрастных к схематическим умозаключениям и к общим суждениям, нередко считают глупцами.
Таким образом нам, цивилизованным людям, было бы неосмотрительно утверждать, что первичный человек в умственном отношении был ничтожнее и «глупее» человека современного. Разница тут не в недостатке или избытке ума, а только в различии путей интеллекта.
Однако, современному культурному человеку несомненно жаль своего дикого прародителя, не умевшего теоретически мыслить и разделять суждения свои на проблематические, ассерторические и аподиктические. И еще большую жалость вызывает в нем та духовная убогость его предка, которая выражалась в отсутствии членораздельной речи, в незнакомстве с тем могущественным орудием общения, которым оказалось слово.
И, в самом деле: кто из людей не гордится этим великим своим преимуществом над остальными живыми существами на нашей планете? Словесное общение ведет к более тесному единению людей, сливает их в общую духовную семью, дает могучее орудие в деле сотрудничества, во взаимном ознакомлении, в передаче полезных сведений, навыков. И если нередко это словесное общение создает вместо единения вражду, вместо духовного слияния духовную рознь, вместо сотрудничества обман и вместо передачи полезных сведений нарочитую ложь, то – все равно – отрицательные стороны речи считаются только привходящим явлением, нисколько не компрометирующим ее основной ценности.