Андрей Ра – Ангел пустоши (страница 8)

Верзила моргнул с кивком головы. Это был единственный ответ.

— Ну вот и славно, — сказала Маргит, беря Аиду под руку. — Пошли, пока мадам не передумала.

Город встретил их шумом и вонью. Узкие улочки Аль-Муджафа петляли между глинобитными домами, как высохшие русла ручьёв. В утреннем свете город выглядел почти мирным: торговцы раскладывали товар, дети гоняли тощую ящерицу, старуха молола зерно в каменной ступе. Но мир был обманчив. На углу двое мужчин делили мешок строительного песка — кричали, брызгали слюной; один схватился за нож, другой отступил.

Рынок уже гудел. Лотки ломились от скудного изобилия: вяленое мясо, лепёшки, корзины с сушёными кактусовыми плодами, мотки грубой пряжи, ржавые детали от древних машин, всё, что могла родить пустошь и отрыгнуть земля. Торговцы зазывали покупателей хриплыми голосами, расхваливая товар. Где-то звенели монеты, где-то ругались из-за цены. Пахло жареным луком, кислым вином, потом, пылью и ещё чем-то сладковатым, дурман-травой, которую курили тут же, в тени навесов.

Камешек шёл позади. Он не вмешивался в уличные споры просто существовал. Люди расступались перед ним, как песок перед плугом. Торговец отдёрнул лоток. Мальчишка, замахнувшийся камнем на ящерицу, замер и опустил руку. Женщина с корзиной прижалась к стене.

— Я думаю, его боятся, — произнесла Аида, закончив анализировать поведение толпы.

— Конечно, боятся. Он же Камешек. Ты бы его не боялась? — обернулась Маргит и фыркнула.

— Нет. Он выполняет приказ. Бояться нужно того, кто отдаёт приказы.

Соседка покосилась на неё.

— Ты иногда такое скажешь, Аидка, что у меня мурашки. Вот прямо сейчас мурашки. Понимаешь?

— Нет.

— Ну и ладно. Зато вон храм. Почти пришли, — указала она рукой вперёд.

Храм Скорбящих был встроен в остов старого подземного убежища. Над землёй возвышался только фасад — глухая стена без окон, с единственной дверью. Ни купола, ни минарета. Только выцветший круг над входом — пустой внутри. Камень, из которого была сложена стена, потемнел от времени, а местами осыпался, обнажая ржавую арматуру. Но дверь была крепкой, железной, с коваными петлями и ступени перед ней были вытерты тысячами ног. Сюда ходили. Сюда ходили часто.

Аида посмотрела на пустой круг и вспомнила Августина: лоб, левое плечо, живот, правое плечо, снова лоб. Против часовой. Всё против.

У входа стояли двое в серых рясах. Один — молодой, с испитым лицом и красными от недосыпа глазами. Другой — старик с трясущимися руками, который, казалось, сам был частью храма: такой же сухой, серый, покрытый пылью времени. Оба смотрели на подходящих девушек без интереса.

— Мы внутрь, — сказала им Маргит. — Помолиться.

Молодой кивнул. Старик даже не шевельнулся. Камешек остался у двери, прислонился к стене и замер, как статуя.

Внутри царил полумрак. Масляные лампы горели по углам, но их свет не столько освещал, сколько обозначал темноту. Пламя дрожало на сквозняке, и тени на голых стенах шевелились, как живые. Стены были грубыми. Старый бетон, местами покрытый трещинами, местами закопчённый. Пол — каменным, холодным, вытертым до блеска в центре и шершавым у стен. Воздух пах лампадным маслом, сухим песком и чем-то ещё, может быть, старыми слезами.

Посередине зала стояла огромная чаша с песком. Песок был серым, мелким, как пыль. Люди подходили к ней, бросали горсть и отходили. Кто-то плакал, тихо и беззвучно. Кто-то шептал молитву, раскачиваясь вперёд-назад. Старуха в лохмотьях стояла на коленях перед чашей и перебирала пальцами край, не в силах разжать ладонь и отпустить свою горсть. Мужчина с обожжённым лицом бросил песок резко, почти зло, и отвернулся. Плач здесь был нормой. Здесь он был дыханием.

— Пошли, — Маргит потянула Аиду к чаше. — Сначала песок. Потом свечи.

Они подошли. Рыжая зачерпнула горсть песка из мешочка на поясе, бросила, прошептала что-то быстро, небрежно, как будто выполняла надоевшую работу. Потом взяла Аиду за руку и вложила в её ладонь горсть песка. Песок был сухим и тёплым.

— Кидай. И думай о чём-нибудь… ну, о грехах, что ли. Или просто кидай. Я не знаю, работает ли это, но все делают.

Аида бросила песок. Песчинки упали в общую массу и исчезли. Такие же серые, как миллионы других. Она не знала, о чём думать. Грехи? У неё не было грехов. Долги? У неё не было долгов. Просто бросила песок и запомнила ощущение: сухо, легко, бессмысленно.

Потом были свечи. Маргит показала, как зажигать от лампады, как ставить в ряд на каменный выступ у стены. Свечи были тонкими, из жёлтого воска, и плавились быстро. Аида повторила. Она смотрела на огонь. «Бог ушёл. Он отвернулся. Он не видит этих свечей. Или видит, но издалека? Или свечи — не для Него, а для них самих?» Вопрос остался без ответа, но девушка запомнила его. Ритуал без адресата. Молитва без слушателя. Это было странно. Но люди вокруг делали то же самое — значит, это имело смысл. Или они просто верили, что имеет.

— Аида.

Голос раздался за спиной. Она обернулась. Августин стоял в проёме боковой двери. Он был без рясы — только набедренная повязка, открывающая торс. И торс этот был покрыт свежими рубцами: красные полосы пересекали грудь, плечи, живот, спускались к бокам, уходили под повязку. Некоторые ещё сочились, другие уже подсохли и стянули кожу. Священник держался прямо, но было видно: каждое движение причиняет ему боль. Боль, которую он выбрал сам.

— Я ждал тебя, — сказал Учёт. — Ты пришла.

— Да, — с кивком отозвалась Аида. — Я хотела узнать о Боге.

— Тогда тебе нужна исповедь, — он отступил вглубь, приглашая следовать за ним. — Идём.

Маргит дёрнула подругу за рукав.

— Я здесь подожду. У меня от него мурашки пострашнее твоих.

Аида пошла за Августином. Комната исповеди была просторной, но без окон. Свет давала единственная лампа у входа, масляная, с колышущимся язычком пламени. На дальней стене знак пустого круга, выложенный из тёмного камня. Под ним чаша с песком, меньше той, что в общем зале, но тоже серая, тоже пыльная. Вдоль стен каменные скамьи, холодные и грубые. На крюках висели инструменты: плети с деревянными рукоятями, розги из гибких прутьев, верёвки с узлами, каждый был завязан аккуратно, почти любовно. Пол покрывали тёмные пятна — старые, въевшиеся в камень. Кровь многих исповедей.

Учёт указал на центр комнаты.

— Встань на колени.

Аида встала. Камень холодил кожу. Священник обошёл её и остановился напротив.

— Ты пришла, потому что хочешь понять. Я расскажу тебе. Но знание — это не подарок. Знание — это долг. Ты готова заплатить?

— Да, — сказала она.

Девушка не знала, о какой плате речь, но логика была понятна: информация имеет цену. Так говорил Заид. Так говорила Илона. Все в этом мире что-то платили за то, что получали.

Августин снял со стены плеть, короткую, из тёмной кожи, с семью хвостами. Провёл пальцами по рукояти. Жест был почти нежным.

— Бог покинул нас, Аида, — он говорил тихо, почти буднично, как говорят о погоде или о цене на зерно. — Не потому что Он жесток. Не потому что Он нас не любит. А потому что мы переполнили чашу, — священник кивнул на чашу с песком. — Каждый грех — это песчинка. Миллиарды грехов за тысячи лет. Чаша переполнилась, и Бог ушёл. Он смотрит на нас издалека. Он ждёт, когда чаша опустеет.

— Как можно опустошить чашу? — спросила девушка.

Вопрос был логичным. Если чаша переполнилась, значит, из неё нужно что-то убрать.

— Страданием, — ответил Учёт. — Каждый удар плети — это песчинка, которую мы возвращаем. Каждая слеза — это монета, которой мы выкупаем мир. Мы не ждём прощения. Мы его покупаем.

Первый удар. Плеть рассекла воздух и легла на спину Аиды. Девушка зафиксировала: давление, температура, площадь поражения. Боли не было. Она не шевельнулась.

Учёт нахмурился. Ударил снова. Сильнее.

— Ты должна чувствовать, — произнёс он, рассматривая её внимательно. — Без боли нет платы. Без платы нет искупления.

— Я понимаю, — кивнула Аида, она действительно понимала логику, но тело не слушалось, тело не чувствовало.

Третий удар. Четвёртый. Пятый. Августин бил размеренно, с отработанной техникой, видно было, что он делал это много раз. Сама Аида стояла на коленях неподвижно. Кожа на спине треснула, но не кровоточила — регенерация уже запустилась, стягивая края. Учёт остановился. Тяжело дышал.

— Ты не чувствуешь? — спросил мужчина. — Почему ты не чувствуешь?

Она подняла на него глаза. И вдруг увидела, не протокольным зрением, не анализом, а простым наблюдением. Его лицо изменилось. Желваки под скулами напряглись. Рот сжался в тонкую линию. В глазах, только что горевших праведным огнём, проступило что-то другое, не гнев, не злость. Разочарование. Он ждал не просто боли, он ждал отклика. Ему нужно было видеть, что удары достигают цели. Что жертва платит. Что ритуал завершён.

Если результата нет — ритуал не завершён. Он не мог остановиться, пока не получит ответ. Не мог закончить, пока жертва не заплатит. И Аида поняла: если она не даст ему то, что он ждёт, он будет бить снова и снова, пока не выдохнется или пока не решит, что она сломана и подлежит списанию. А она ещё не получила того, за чем пришла. Он ещё не рассказал ей о Боге.

С/Б фоново подсказала: когда причиняют боль, нужно показать, что больно. Даже если не больно. Иначе подозрение. Иначе опасно.