Андрей Ра – Ангел пустоши (страница 9)

Девушка вздрогнула. Сначала мелко, потом сильнее. Плечи ссутулились. Дыхание сбилось. Она издала тихий стон, ровно такой, какой требовался.

Августин выдохнул. Лицо его смягчилось. Он продолжил, размеренно, ритуально.

— Бог ушёл, но Он вернётся. Когда чаша опустеет. Когда последний грешник заплатит. Когда последний праведник докажет свою верность, — удар. — Мы — Паства. Мы — те, кто понял, — очередной удар. — Мы не ждём спасения. Мы его покупаем, — плеть вновь рассекла воздух, удар. — Собственной кровью. Собственным страданием.

— А если страдания недостаточно? — спросила Аида сквозь имитацию всхлипа.

— Его никогда не бывает достаточно, — ответил священник. — В этом и суть. Мы не можем заплатить всё сразу. Мы платим всю жизнь. Каждый день. Каждую ночь. Каждый удар плети, каждая слеза, каждая секунда боли — это взнос. Мы выплачиваем долг, который никогда не будет погашен. Но мы платим. И это единственное, что имеет значение.

Он бил и говорил. Говорил и бил. Аида имитировала боль: всхлипывала, вздрагивала, иногда вскрикивала, когда удар был особенно сильным. Она анализировала его слова. «Бог ушёл». «Чаша переполнилась». «Страдание — монета». «Мы платим всю жизнь». Всё это укладывалось в систему. Система была мрачной, но логичной. Если мир — это долговая тюрьма, то страдание — единственная валюта. Если Бог — это кредитор, который ушёл, но наблюдает издалека, то каждый удар плети — это платёж. Не ей — она этого не понимала, — а всем. Всем человечеством. Она платила за всех.

— Достаточно, — сказал Учёт.

Он повесил плеть на место. Обошёл Аиду и встал перед ней. Протянул руку, помог подняться.

— Ты заплатила. Теперь ты знаешь.

— Что мне делать? — спросила девушка.

— Молись. Каждый день. На рассвете, — ответил ей Августин.

— Почему на рассвете?

Священник посмотрел на неё долгим, странным взглядом. В полумраке его глаза казались углями.

— Ночью Бог отворачивается от нас. Он не может смотреть на наши грехи. Их слишком много. Он закрывает лицо и плачет, и мир погружается во тьму. Поэтому ночью творятся самые страшные вещи. Поэтому ночью нет надежды. Но на рассвете Он поворачивается снова. Он смотрит на нас, и взгляд Его свеж. Он ещё не устал от вида наших грехов. Рассвет — это лучшее время для молитвы. Время, когда Бог слушает, — он помолчал и добавил тише, почти без интонации. — Ты первое, что Он видит на рассвете. Убедись, что Ему не будет стыдно.

Аида зафиксировала эту фразу. Не как приказ. Не как условие протокола. Как что-то, что ей самой предстоит понять. Может быть, не сейчас. Может быть, потом.

— Это поможет? — спросила она. — Молитва поможет опустошить чашу?

— Это не просто помощь, — сказал Августин. — Это единственное, что у нас есть. Ты хочешь помогать людям? Молись на рассвете. И ты поможешь всем. Одновременно.

Аида зафиксировала новую установку. Помощь человечеству равна молитве на рассвете. Задача принята. Алгоритм встроен.

Учёт подвёл её к двери.

— Иди. И помни, ты не просто сосуд греха. Ты сосуд, который может опустошиться. Это редкий дар. Не растрать его.

Девушка вышла. Спина была покрыта рубцами, но рубцы уже стягивались, бледнели. Через час их не будет. Через два она снова станет чистой. Регенерация работала безупречно.

Маргит ждала у чаши с песком. При виде Аиды она дёрнулась, но промолчала. Потом, когда они отошли от алтаря, всё же спросила:

— Ну как?

— Я узнала о Боге. Он уходит ночью и плачет, но возвращается на рассвете.

— А, этот… Плакальщик, — рыжая поморщилась и кивнула в сторону исповедальни. — Следы у тебя на спине… Больно было?

— Да, — кивнула Аида. — Но я помогла человечеству.

Маргит остановилась. Посмотрела на неё долгим взглядом. В её глазах читалось что-то среднее между жалостью и восхищением. Или недоверием. Или всё вместе.

— Ты серьёзно? Он тебя отлупил плетью, а ты говоришь «помогла человечеству»?

— Так сказал Учёт. Молитва на рассвете помогает всем. А чтобы узнать это, нужно было заплатить.

— Заплатить, — с усмешкой повторила рыжая. — Ты заплатила своей спиной за то, чтобы он тебе рассказал, что надо молиться по утрам?

— Да.

Маргит вздохнула и, не сказав больше ни слова, зашагала к выходу. У дверей она обернулась, глянула на подругу ещё раз и тихо выругалась, грязно, длинно, с чувством.

— Ты какая-то неправильная, Аидка. Вот честное слово.

Она взяла собеседницу под руку, и они вышли в утренний свет. Камешек отделился от стены и зашагал следом, молчаливая гора, тень, которую боялся весь город.

Солнце уже поднялось над стенами, заливая улицы медным светом. Рынок гудел громче, покупателей прибавилось, торговцы орали в полный голос. Где-то звенели монеты, где-то плакал ребёнок, где-то пела женщина, высоко и протяжно. Город жил.

На полпути к борделю Аида сказала:

— Завтра на рассвете я буду молиться.

Маргит закатила глаза и застонала.

— Я так и знала. Я так и знала, что ты это воспримешь буквально. Ладно. Театр завтра. После твоего рассвета. Договор есть договор.

— Договор, — согласилась девушка.

И впервые за месяц почти улыбнулась. Не имитировала. Не по программе. Уголки губ дрогнули сами. Маргит заметила, но ничего не сказала, только фыркнула и пихнула её локтем в бок.

Эпизод 6: «Ангел пустоши»

Рассвет Аида встретила на крыше борделя. Она встала затемно, поднялась по скрипучей лестнице и вышла на плоскую кровлю, устланную старой соломой. Горизонт только начинал сереть. Город спал. Даже рынок молчал. Даже ветер стих. Она опустилась на колени, сложила руки на груди и повернулась лицом к востоку. Солнце показалось медленно — сперва тонкая алая полоса, потом край, потом весь диск, распухший и красноватый. Бог поворачивался. Он смотрел. Он ещё не устал. Аида молилась без слов, просто стояла на коленях и смотрела на свет. Этого было достаточно. Наверное. Она не знала.

Когда девушка спустилась, Маргит ещё спала, свернувшись калачиком под одеялом. Аида села на свою кровать и стала ждать. Через час рыжая заворочалась, зевнула и открыла глаза.

— Ты уже?.. — пробормотала она.

— Да. Я молилась, — ответила собеседница

— Ну и как? Бог ответил? — томно спросила проститутка, потягиваясь в кровати.

— Он смотрел.

Маргит хмыкнула и села, протирая глаза.

— Уже неплохо. Ладно, давай собираться. Театр ждать не будет.

Сборы были недолгими. Аида накинула светлое одеяние, подпоясалась. Рыжая пригладила волосы, плеснула в лицо водой из кувшина и объявила, что готова. Илона встретила их в зале, на этот раз без крика, но с тем же Камешком за спиной. Она уже знала, что спорить бесполезно, и только махнула рукой: «Идите. Чтоб к вечеру были». Верзила моргнул и двинулся следом.

Рынок встретил их гулом и суетой. Утренняя прохлада уже ушла, воздух прогрелся и дрожал над лотками. Торговцы орали в голос, расхваливая товар. Покупатели торговались, ругались, смеялись. Где-то били в барабан, зазывали на представление. Где-то звенели монеты. Пахло жареным мясом, пряностями, дымом от жаровен и всё той же сладковатой дурман-травой.

Маргит уверенно вела Аиду через толпу, лавируя между лотками и прохожими. Камешек шагал сзади, и толпа расступалась перед ним сама. У лотка со сладостями рыжая остановилась.

— Вот. Пахлава. Пробовала когда-нибудь? — спросила она, расплываясь в лучезарной улыбке.

— Нет.

— Ну всё. Это надо исправить.

Подруга протянула торговцу несколько медяков — мелких, стёртых, но звонких. Тот взвесил на ладони, кивнул и отрезал два куска от большого пласта, истекающего мёдом. Маргит взяла оба, один протянула Аиде.

— Держи. Только осторожно, липкая.

Аида взяла кусок. Пахлава была мягкой, тёплой, многослойной. Мёд стекал по пальцам, густой и золотистый в утреннем свете. Она откусила.

Вкус оказался сложным. Не просто «сладкий» — сладкий с ореховой горчинкой, с маслянистой тяжестью, с хрустом тонкого теста на зубах. Процессор зафиксировал: глюкоза, жиры, углеводы. Но где-то помимо процессора, в том месте, которого не было в спецификации, возникло ощущение. Не анализ. Не фиксация. Что-то другое.

Она замерла. Маргит, уже надкусившая свой кусок, покосилась на неё:

— Ты чего?

— Я не знаю, — ответила Аида.

Она действительно не знала. Это не было похоже на потребление биомассы — там был просто процесс: разжевать, проглотить, зафиксировать поступление ресурса. Здесь процесс не заканчивался. Вкус длился. Он требовал внимания. Он хотел, чтобы его замечали.

Она откусила ещё. Закрыла глаза, не по программе, а потому что так почему-то было правильнее. Вкус стал ярче. Мёд обжёг язык, орех хрустнул, тесто рассыпалось крошками. Это было... хорошо? девушка не знала, можно ли назвать это хорошо. Но это отличалось от всего, что она пробовала раньше. Вяленое мясо было топливом. Лепёшки Заида — топливом. Вода — необходимостью. Каша, похлёбка, жареная рыба в борделе — всё это она съедала, не замечая вкуса, просто пополняя ресурс. А это было чем-то ещё. Чем-то, что не требовалось для функционирования, но всё равно ощущалось правильным.