Андрей Ра – Ангел пустоши (страница 6)

Он рывком притянул её к себе. Поцелуй вышел жёстким — не любовным, почти агрессивным, будто он вгрызался в запретный плод, в спелую мякоть, которая не должна была достаться ему. Аида не отвечала, но тело ответило за неё: губы приоткрылись, дыхание стало глубже, руки сами легли на его рясу.

— На колени, — его голос дрожал. — На колени. Так начинается покаяние.

Аида опустилась на колени. Пол был холодным. Учёт развязал верёвку на поясе и распахнул рясу — под ней оказалось голое, костистое тело, с выпирающими рёбрами и тёмными сосками, плоть уже поднялась, налитая кровью и желанием.

— Молись, — сказал священник. — Молись и помогай.

Губы сомкнулись вокруг него — мягко, но уверенно. Язык двигался с нечеловеческой точностью, находя каждую чувствительную точку. Она не знала, откуда это знание, но тело знало. Ритм медленный сначала, дразнящий, с остановками на грани. Августин стоял, вцепившись в её волосы, и читал молитву: сбивчиво, хрипло, перемежая святые слова с грязными стонами. Голова запрокинулась. Пальцы то сжимались на её затылке, то разжимались, дрожа.

— Господи... прости... прости нас... мы лишь прах... — священник толкнулся глубже, и Аида приняла его до конца, без рвотного рефлекса. — Мы платим... мы платим сполна... ещё... не останавливайся...

Она ускорилась. Пальцы скользнули по его бёдрам, массируя, надавливая в такт движениям. Тело мужчины сотрясала дрожь. Он уже не молился — стонал, хрипло, гортанно, как животное.

Августин отстранил её и рывком поднял с колен. Толкнул на кровать. Навис сверху — тощий, бледный, с безумными глазами. Грудь вздымалась. Распахнутая ряса открывала тощий живот и острые тазовые кости.

— Каждый узел... — он нащупал на поясе концы развязанной верёвки, пальцы пробежали по узлам, пересчитывая их машинально, как чётки. — Каждый узел — это страдание. Я завяжу новый. Из-за тебя, — мужчина раздвинул ей ноги. — Сейчас. Смотри на меня.

Он вошёл резко, одним движением. Плоть подалась, непривычная к вторжению, и на белой ткани выступило алое. Кровь на простыне, кровь на бёдрах.

Августин замер. Смотрел на кровь — тёмную, густую, — и не мог отвести взгляд. Вот она, цена. Вот он, момент невозврата. Он только что лишил невинности самую чистую женщину, которую видел в своей жизни, и это было прекрасно. Неправильно. Чудовищно. Сладко.

— Ты... ты чиста... ты действительно чиста... — учёт провёл пальцем по кровавому следу, поднёс к губам.

Солёный вкус. Вкус греха. Вкус власти.

— Господи... какой грех... какой чудовищный, прекрасный грех...

Он начал двигаться, сначала медленно, почти ритуально. Каждый толчок был осознанным шагом в бездну. Он чувствовал, как его тело берёт своё, как похоть пересиливает всё: веру, стыд, страх перед карой. И это было самое страшное, ему нравилось. Нравилось нарушать. Нравилось чувствовать себя не священником, а мужчиной. Зверем. Демоном.

— Я недостоин... я не должен... — шептал он, не останавливаясь. — Но ты... ты здесь... ты — искушение, которому нельзя противиться... и я... я сам пришёл к тебе... я сам выбрал этот грех... я принимаю его... я принимаю тебя... всю…

Мужчина ускорился. Ритм сбился с ритуального на животный. Медленные толчки сменились быстрыми. Нежная дрожь, грубой тряской. Он хватал её за грудь, мял, оставлял красные следы на рёбрах, и каждый синяк на её теле отзывался в нём волной стыда и восторга. Он вдавливал её в кровать, и деревянный каркас скрипел под ними. Пот капал с его лба на её лицо, и он чувствовал его вкус на своих губах — солёный. Как кровь. Как грех.

— Покайся, дочь моя, — шептал он, и голос срывался. — Покайся... мы вместе... вместе заплатим за это... ты и я... слышишь?

Августин наклонился к её уху, зашептал жарко, влажно, его дыхание обжигало, каждое слово падало тяжело, как камень в воду.

— Я запишу тебя в книгу. Я назначу цену. Сто ударов плети. Двести. Тысячу! Мы отстрадаем это вместе. Каждую ночь. Каждый день. Ты станешь моим долгом... моим самым сладким долгом... и мы выплатим его... до конца...

Учёт двигался всё быстрее, теряя ритм, теряя слова. Молитва превратилась в бессвязный шёпот, шёпот в хрип. Пальцы вцепились в её бёдра с такой силой, что остались синяки. Аида смотрела в потолок и не чувствовала ничего, но тело выгибалось навстречу, и дыхание сбивалось, и стоны тихие, протяжные слетали с её губ в нужные моменты. С/Б диктовала ритм. С/Б диктовала громкость. С/Б подвела черту ровно в тот миг, когда он сам перешагнул её.

Мужчина закричал. Крик вышел сдавленным, будто он не хотел кричать, но тело не спросило разрешения. Семя выплеснулось внутрь — горячее, обильное. Он рухнул на неё, придавив всем весом, и замер. Тяжело дышал. Сердце колотилось так, что она слышала его.

Наступила тишина.

Августин лежал рядом, глядя в потолок. Дышал уже ровнее, но всё ещё глубоко. Ряса сбилась, открывая грудь и верёвку с узлами. Учёт машинально перебирал их пальцами: один, второй, третий считая или вспоминая.

— Ты была совершенна, — сказал он наконец. —Это не комплимент. Это приговор. Таких, как ты, больше нет в этом мире.

Священник сел и посмотрел на неё. Взгляд был усталым, но спокойным.

— Я внесу тебя в книгу. Сегодня же. Ты помогла мне оплатить долг. И приобрела свой собственный.

Аида смотрела на него. На белой простыне осталось алое пятно. Она не чувствовала боли. Не чувствовала стыда. Она ждала.

— Я помогла? — спросила девушка.

— Да, — Августин поднялся. Поправил рясу. Посмотрел на неё сверху вниз долгим, странным взглядом, в котором смешались голод и благоговение. — Знаешь, кто ты?

Аида молчала.

— Ты — сосуд, — сказал Учёт, голос его звучал почти буднично, но глаза горели. — Сосуд греха. И он переполнен. Ты ходишь по этому миру, и грех плещет через край, и каждый, кто смотрит на тебя, хочет пить. Хочет зачерпнуть. Хочет наполниться. И я зачерпнул. И наполнился.

Он поднял руку и осенил себя кругом против часовой стрелки: лоб, левое плечо, живот, правое плечо, снова лоб. Движение было медленным, ритуальным.

— Но сосуд не должен быть переполнен. Сосуд должен быть чист. И мы это исправим. Ты и я. Мы опустошим тебя. Во имя Бога, что нас покинул. Во имя Того, кто ушёл, но видит. Во имя Его Возвращения.

Августин нащупал пальцами верёвку на поясе и завязал новый узел — тот самый, что обещал. Затянул медленно, глядя Аиде прямо в глаза.

— Приходи в храм. Я расскажу тебе о Боге, который ушёл. О мире, который проклят. О страдании, которое есть единственная монета. Мы вместе заплатим. Вместе опустошим. Вместе наполним заново, но уже чистотой. Не грехом.

Дверь закрылась. Аида осталась одна. Сидела на белой простыне. Между ног — кровь. На бёдрах — синяки. В голове — тишина. Она подняла руку и посмотрела на узоры хны на ладони. Красивые. Девушка не знала, что означает эта красота, но запомнила её.

Ангел. Цветок. Сосуд. Грех.

Четыре определения. Она добавила их в список.

За окном красный фонарь качался на ветру, и свет его, мутный, дрожащий ложился на стену рваными пятнами. Где-то внизу смеялись: низко, раскатисто, с прихлёбыванием и звоном кружек. Где-то наверху стонали: протяжно, надрывно, без ритма — не так, как учила С/Б. Аида отметила разницу и отложила в памяти: люди часто имитируют плохо. Или не имитируют вовсе.

Бордель жил своей жизнью. Скрипели половицы в коридоре, кто-то прошёл босиком, тяжело ступая. Хлопнула дверь. Зазвенели бусы на занавеске, и женский голос произнёс что-то быстрое, неразборчивое, с вопросительной интонацией. Мужской ответил коротко, грубо и бусы зазвенели снова, уже тише.

Аида сидела на белой простыне. Между ног всё ещё было влажно, но рана уже затянулась — регенерация работала бесшумно, без её участия. Она закрыла глаза и стала ждать следующего, кто попросит о помощи.

Эпизод 4: Договор

Месяц прошёл. Тридцать клиентов. Сорок семь просьб о помощи. Девяносто три активации С/Б. Ноль активаций Б/А. Аида считала.

Она сидела на кровати и смотрела на свою руку. Вчерашний клиент? шахтёр, пахнущий серой и отчаянием, сжимал её запястье так сильно, что остались синяки. Сейчас кожа была чистой. Ни следа. Аида провела пальцем по тому месту, где ещё утром был кровоподтёк — гладко. Регенерация синтетической ткани работала безупречно. Органика, поступающая с пищей, перерабатывалась и направлялась на восстановление. Девушка не знала этого механизма в деталях, только фиксировала результат.

Другие обитательницы борделя завидовали. Их тела хранили память о каждом клиенте: шрамы, ссадины, растяжки. Аида каждое утро просыпалась чистой. Мадам Илона называла это даром небес. Мадам Илона богатела.

— Опять гладкая. Ведьма.

Аида обернулась. В дверях стояла Маргит: маленькая, живая, с растрёпанными рыжеватыми волосами и веснушками на носу. Соседка по комнате была на полголовы ниже и втрое громче. Говорила быстро, двигалась резко, смеялась часто и каждый раз чуть громче, чем нужно, будто хотела убедить себя, что ей весело.

— Привет, — сказала Аида, за месяц она научилась начинать разговор первой, не всегда удачно, но рыжая не обращала внимания.

— Привет, привет, — Маргит плюхнулась на свою кровать, поджав ноги. — Видела, у тебя вчера этот был? Ну, лысый, с руками как брёвна. Я думала, кровать сломает. Он мне чуть плечо не вывернул, когда я ему отказала. А ты — ничего?